Может, конечно, столь резвая дамочка и сама не знала, кто отец ее ребенка, но какой же надо быть безответственной идиоткой, чтобы, собравшись родить в тридцать пять лет — не в двадцать и не в двадцать два! — не подумать о том, на что она обрекает и себя, и «отцов», но прежде всего ни в чем не повинного ребенка. Ведь шила в мешке не утаишь. В один прекрасный день правда о «любви втроем» может выплыть наружу, и повзрослевший мальчишка, выросший во лжи, возненавидит их всех — мать, Куркина, Костю — и сам на всю жизнь останется моральным инвалидом…
Хотя Костя уже давно, лет восемь, не видел Тимку, мысли о «сыне» не отпускали его, изводили постоянно. Вполне естественный вопрос: «А почему бы тебе не сделать экспертизу ДНК?» — Люся бедняге не задала. Во-первых, посчитав бестактным, а во-вторых, подумав, что пойти на подобный шаг тайком, в обход Виктории мягкий и порядочный Костенька не способен, а та, щучка зубастая, ни за что не согласится на экспертизу. На фиг ей это надо? Тайной отцовства докторица рассчитывает удерживать Костю на коротком поводке до самой смерти. Натуре с повышенной чувственностью оказалось мало его исковерканной жизни, ей по-прежнему требуется подпитка из его страданий. А как же! Иначе ведь обзеваешься от скуки. Особенно теперь, когда прыть уже не та.
И откуда только берутся такие бабы-сволочи? А их еще и любят, уважают, оправдывают!
Занятая мыслями об этой проклятой Виктории — сдалась она ей! — Люся и не заметила, что ушла уже довольно далеко. Впереди был первый из впадающих в море каналов, прорытых здесь сто лет назад, чтобы осушить болотистую низменную приморскую равнину и построить фешенебельный курорт. Вокруг ленивого потока пресной воды громоздились привезенные издалека большие желтые валуны и острые обломки скал, придававшие однообразному пейзажу более экзотичный, суровый вид, в особенности тогда, когда стихия, как сейчас, начинала разгуливаться. Волны накатывали все быстрее и с шумом разбивались о каменную преграду. Брызги, подхваченные ветром, долетали до мостика. Внизу, под ногами, буйно пузырилась морская пена.
— Костя-я-я! Давай обратно! — крикнула с мостика Люся и энергично замахала руками: пловец вдалеке вряд ли мог ее расслышать.
Призыв был замечен, и они двинули обратно, к отелю, снова параллельным курсом, разделенные полосой неспокойного моря. По сути, и их прежняя жизнь шла вот так же, в параллель. Ровесники, они жили в одном городе, ходили по одним и тем же улицам, но параллельные в соответствии с Эвклидовой геометрией никак не желали сходиться. Ни десять лет назад, ни двадцать, ни, что особенно жаль, в юности, когда сердце переполняла потребность любить, чувства были еще не растрачены, а главное — отсутствовала привычка постоянно оглядываться назад. Что стоило судьбе сделать так, чтобы однажды у входа в метро столкнулись и сказали друг другу «привет!» хорошенькая белокурая Люсинка из Лосинки, тогда еще очень положительная девочка, и застенчивый, домашний, добрый мальчик, друг бездомных кошек и собак? Глядишь, познакомились бы, влюбились, поженились, завели детей, а за ними — пухленьких внучат. Но, видимо, такой вариант показался судьбе чересчур пресным, и она дождалась, пока третьи лица вывернут наизнанку души девочки и мальчика, навесят на плечи, каждому свой, груз прошлого, от которого захочешь, да не избавишься, и лишь тогда позволила параллельным линиям, по Лобачевскому, сойтись в одной точке.
Впрочем, восемнадцатилетние, они с Костиком не заметили бы друг друга в толпе. В этом возрасте простое, хорошее не привлекает, хочется загадочного, экстравагантного, выдающегося, а иным — даже порочного, густо приправленного солью и перцем. Стремление вырваться из ставшего тесным привычного мира детства часто оказывается сильнее здравого смысла.
В тридцать лет она тоже вряд ли потрясла бы Костино воображение — наплевавшая в депрессухе на свой внешний вид, растолстевшая, совершенно обнищавшая, как и большинство российских граждан в начале девяностых, до безобразия обносившаяся. А вот о встрече в электричке годиков восемь-девять назад, увы, несостоявшейся, хотя к тому времени их с Костей разделяли летом всего каких-то два-три километра пыльного загородного шоссе, оставалось только сожалеть. Да, жалко. Снова неравнодушная к своей внешности, похудевшая так, что стала влезать даже в Лялькины шмотки, и таким образом приодевшаяся, в сорок она выглядела просто классно. Не больше чем на тридцать.
Вспомнив о своей былой неотразимости, Люся кокетливо хмыкнула себе под нос и — едва не столкнулась с резко затормозившим синьором, занимавшимся спортивной ходьбой. Кажется, мужичок расценил ее хмыканье как призыв к знакомству.
— О, sorry! — улыбнулась она, изящно обогнув загорелого красавчика, и засеменила быстрее, чтобы у того и мысли не возникло, что она дефилирует здесь с целью подцепить богатого, знойного итальянца.
— Ciao, bella signorina inglese! — весело крикнул симпатичный дядька.
