Дань псам. Том 2 полностью

Но справедливость снилась богу уже сейчас. Поскольку, в отличие от Оврага, Кадаспала действительно был безумцем. Записанный им во плоти кодекс был кодексом законов. Законов, из которых родится бог. Подумайте об этом, хорошенько подумайте.

К примеру, в контексте милосердия…

Она была там, во впадине, стояла на коленях, опустив голову, а туловище ее раскачивалось взад и вперед, повинуясь какому-то внутреннему ритму. Всмотревшись в нее еще раз, Провидомин негромко выдохнул и отвел взгляд в сторону – что делалось все сложней и сложней, поскольку зрелище завораживало, женщина-дитя, источник разложения, и он испытал ужас от одной лишь мысли, что женщина в своем падении может быть столь притягательна, столь откровенно возбуждать. Ужас от этого приглашения. И от тьмы у себя внутри.

– Ее власть растет, – негромко произнес Искупитель у него за спиной. – Власть над тобой, Сегда Травос.

– Не хотел бы я быть сейчас рядом с ней.

– Ты уверен?

Провидомин обернулся и поглядел на бога.

– Понимание самого себя иногда становится проклятием.

– Однако необходимым.

– Похоже, что да, – неохотно признал он.

– Ты все еще собираешься с ней сражаться, Сегда Травос?

– Думаю, да.

– Почему?

Провидомин оскалился.

– Только не нужно начинать опять, Искупитель. Враг никогда не задается вопросом относительно мотиваций – враг не пытается выгрызть у себя самого почву из-под ног. – Он ткнул пальцем за спину, в направлении женщины во впадине. – У нее нет никаких вопросов. Никаких сомнений. Зато есть сила. Власть.

– Это правда, – ответил Искупитель. – Все это – правда. Потому-то одержимым неуверенностью всегда приходится отступать. Перед уверенными в собственной праведности им не выстоять. Им приходится ускользать, прятаться, просачиваться сквозь вражеские порядки…

– Где несчастных всех до единого все равно переловят и заставят их умолкнуть – ты забыл, Искупитель, я ведь жил при тирании. Вламывался в двери. Вытаскивал людей наружу. Ты и в самом деле веришь, что несогласных станут терпеть? Скептицизм – это преступление. Или ты размахиваешь флагом, или это сделают другие, но тогда они придут за тобой. Искупитель, я посмотрел в глаза врагу, и они были жесткими, холодными, в них не было ничего, кроме ненависти. О да, я увидел в них собственное отражение – и зрелище это до сих пор со мной.

Больше они не разговаривали. Провидомин снова глянул на женщину, на Верховную жрицу, которую когда-то звали Салинд. Сейчас она была лишь инструментом, оружием какой-то более могущественной воли, ее голода. Той же воли, как он теперь подозревал, что заставляет нации воевать, мужей – убивать собственных жен, а жен – мужей. Которая даже способна подчинить себе душу бога, раздавив ее.

Когда ты поднимешься, Салинд? Когда снова нападешь на меня?

Не так он представлял себе загробную жизнь. Моя битва должна была кончиться. Все мои нужды – потерять смысл, мучительные мысли – навеки умолкнуть.

Разве безразличие не есть дар смерти? Блаженное, совершенное безразличие.

Она раскачивалась взад-вперед, собираясь с силами, – как умеют лишь те, кто сдался.

Крысмонах шагал через лагерь паломников. Он и раньше был в беспорядке, теперь же выглядел так, словно сквозь него пронесся ураган. Палатки просели, покосившиеся хижины угрожали вот-вот рухнуть. Повсюду валялся мусор. Немногие дети с грязными мордашками, надолго оставшиеся без присмотра, однако сумевшие это пережить, провожали его перепуганными взглядами. Их впалые губы были изъедены болячками. Животы под лохмотьями опухли. Им ничем нельзя было помочь, да и будь даже иначе, Крысмонах ими заниматься не собирался. В мыслях своих он давно отрекся от человечества. Сердца ему никакое родство не бередило. Каждый болван в мире должен заботиться о себе сам, если только он уже не чей-то раб. Есть только эти два способа существовать, все остальные – ложь. А рабом Крысмонах становиться не собирался, каких бы желаний на этот счет ни имели Градитхан и сейманкелик.

Нет, он останется своим собственным миром. Так проще. А простота – это важно. Простота – это единственное, что только есть важного.