– Давай, Колл, пей и захлебнись! А остальные пока пусть проявят уважение и отнесут его в склеп – телега гробовщика уже здесь. Пора настала – не для вас, а для него. Для Мурильо. Вы прожуете этот день, и уж он вас никогда не оставит. И – Худов дух – я тоже.
Колл опустил голову, сплюнул кровь и сказал:
– Ладно, давайте. Ради Мурильо.
Раллик кивнул.
Ирильте за стойкой вдруг стало плохо. От рвотных звуков и кашля все замолчали.
Колл выглядел смущенным.
Крупп положил ему руку на плечо. И советник тут же заплакал – так горько, что смотреть на него было невозможно, не разорвавшись на части. Раллик отвернулся, закрыв лицо руками.
Живые скорбят не вместе. Каждый скорбит в одиночку, даже если все оказались в одном месте. Горе – самое одинокое из чувств. Горе разобщает людей, и любой ритуал, любой жест, любое объятие – безнадежная попытка преодолеть это разобщение.
Ничто не помогает. Формы крошатся и рассыпаются.
Столкнуться со смертью – значит остаться одному.
Как далеко может забраться потерянная душа? Хватке казалось, что она сначала очутилась в далеком замороженном мире, пробираясь в глубоком – по бедра – снегу; вокруг завывал пронизывающий ветер. То и дело она падала, и жесткий наст царапал кожу – Хватка была голой, кончики застывших пальцев почернели. Почернели и пальцы ног, и ступни; кожа потрескалась, лодыжки распухли.
Два волка шли по ее следу. Непонятно, откуда она знала это, но знала. Два волка. Бог и богиня войны, Волки Зимы. Они выслеживали ее, как соперницу, – но она ведь не Взошедшая и уж точно не богиня. Когда-то она носила торквесы, присягала Тричу – и теперь это было ее клеймо.
Войны не может быть без соперника, без врага – это так же верно в царстве бессмертных, как и среди смертных. Пантеон всегда отражает природу бесчисленных аспектов. Его грани несут безошибочную правду. Зимой война – это безжизненный холод мертвой плоти. Летом война – гниющая куча, окруженная тучами мух. Осенью поле битвы засеяно мертвыми телами. Весной война всходит заново на тех же полях – на плодородной почве.
Хватка пробиралась по темному лесу из елей и пихт. Пальцы один за другим отваливались. Она спотыкалась о пни. Зима атаковала ее, зима была врагом, а волки подбирались все ближе.
Дальше – горный перевал; короткие вспышки просветления, и каждый раз, выныривая из забвения, она обнаруживала, что пейзаж изменился. Кучи валунов, длинные гряды, рваные пики над головой. Извилистая тропинка резко пошла вниз, мимо сосен и дубов. Звериный вой остался высоко, далеко позади.
Буйная зеленая долина была невероятно близко к заснеженным вершинам и метели – или Хватка оказалась на другом континенте. Руки были целы, босые ноги погружались в теплую глину. Вокруг жужжали насекомые.
В чаще раздался звериный кашель, тяжелый рык большой кошки.
Новый охотник нашел ее.
Хватка спешила, словно ее ждало другое место, убежище, пещера, войдя в которую, можно выйти с другой стороны, возродиться. И увидела среди мха, чернозема и сгнивших поваленных деревьев мечи, инкрустированные клинки, покрытые мхом крестообразные гарды и позеленевшие эфесы. Мечи всех стилей, так проржавевшие, что уже не годились для боя.
Снова кошачий рык, на сей раз ближе.
Паника охватила Хватку.
Увидев свободное место высокой волнующейся травы, она юркнула с тропинки в изумрудную зелень.
Что-то застучало за спиной – смертельно быстро.
Хватка закричала и упала на землю.
Вокруг раздались резкие, лающие голоса, им ответил рык – совсем рядом. Хватка перевернулась на спину. Ее окружали человекообразные фигуры; они скалили зубы и тыкали закаленными остриями копий в сторону леопарда, припавшего к земле всего шагах в трех от Хватки. Зверь прижал уши, сверкая глазами. Затем мигом исчез.
Хватка с трудом поднялась на ноги – и оказалось, что она возвышается над этими людьми, хотя они все были взрослые – это было видно даже через покрывавшую их густую шерсть. Пять женщин, четверо мужчин; и женщины были явно сильнее, с крепкими бедрами и широкими грудными клетками.
Светящиеся карие глаза смотрели на нее с каким-то почитанием, а потом тупыми концами копий ее подтолкнули на дорожку, пересекавшую тропу, по которой она шла. «Не очень похоже на почитание». Острия угрожающих копий были смазаны чем-то черным. «Я пленница. Ужасно».
Ее подгоняли по тропинке, которой явно не пользовались люди роста Хватки, и ветки то и дело хлестали ее по лицу. Вскоре они достигли еще одной поляны – у подножия утеса. Широкая каменная плита торчала над входом в пещеру, из которого валил дым. У входа присели на корточках две старухи, а из-за их спин выглядывала стайка детишек.
На удивление, дети не галдели возбужденно – да и вообще не было никаких звуков, и Хватку внезапно охватило подозрение: эти существа не были здесь хозяевами. Нет, они вели себя как жертвы. По бокам от входа были навалены камни – ими закрывали вход с наступлением сумерек.
