Конвоиры впихнули ее в пещеру. Пришлось нагнуться, чтобы не оцарапать голову о низкий закопченный потолок. Дети разбежались в стороны. Не считая мерцания в глубине, пещера была темна. Кашляя от дыма, Хватка двинулась вперед, вокруг очага, и дальше – в глубину. Древки копий подгоняли ее. На утоптанном полу под ногами не было камешков, но уклон становился все круче, и она чувствовала, что скользит, не находя опоры.
Внезапно древко копья с силой ткнуло ее в спину.
Закричав от испуга, Хватка качнулась вперед, заскользила по мокрому полу, как по маслу. Она пыталась ухватиться за что-нибудь, но руки напрасно молотили по воздуху – и тут пол под ногами исчез, и она полетела вниз.
Внезапное падение Драсти быстро завершилось на острых камнях. Спина покрылась ранами, а заодно бедро и лодыжка. Удар оглушил его. Он еле расслышал, как что-то упало на камни рядом с ним, с ужасным хрустом.
Он смог пошевелиться. Боль от ран жгла его, и он ощущал, как струится кровь, однако, похоже, кости были целы. Он медленно пополз в ту сторону, куда упал Бэйниск, и услышал прерывистое дыхание.
И вот руки нащупали теплую плоть – мокрую и разодранную. Плоть дрогнула под его пальцами.
– Бэйниск!
Тихий стон и всхлипывание.
– Бэйниск, это я. Мы внизу – мы сбежали.
– Драсти? – От слабости и боли голос был неузнаваем. – Расскажи…
Драсти потянулся к Бэйниску, разглядев смутный силуэт. Лицо Бэйниска было повернуто к нему, и Драсти, сев на колени, охватил руками голову друга – чувствуя, как странные осколки смещаются под ладонями, под пропитанными кровью волосами Бэйниска, – и очень, очень осторожно положил голову друга себе на колени.
– Бэйниск…
Половина лица Бэйниска была совершенно разбита. Странно даже, что он еще мог говорить.
– Я видел сон, – прошептал он. – Сон о городе. Плыл по озеру… куда волна несет. Расскажи, Драсти, расскажи мне о городе.
– Скоро сам увидишь.
– Расскажи.
Драсти погладил лоб друга.
– В городе… Ох, Бэйниск, в городе полно магазинов, и у всех денег немерено, и покупай что хочешь. Золото и серебро, прекрасное серебро, и люди рады отдать их любому, кто пожелает. Никто ни о чем не спорит – а зачем? Нет голода, нет боли – никакой боли, Бэйниск. В городе у каждого ребенка есть мама и папа… и мама любит сыночка – всегда, а папа ее не насилует. И можешь выбирать, каких захочешь. Красивая мама, сильный, большой папа – они рады будут заботиться о тебе, – ты увидишь, ты обязательно увидишь.
Они постараются, чтобы тебе было хорошо. Они увидят, какое у тебя чистое, золотое сердце, потому что ты всегда только и хотел помочь, ведь ты не хотел быть обузой, а если бы ты помогал, они любили бы тебя и хотели, чтобы ты остался с ними, жил с ними. А если не получится, значит, ты, ну, просто мало старался. Старайся лучше, изо всех сил.
Ох, Бэйниск, в городе… там мамы…
Он замолк – Бэйниск больше не дышал. Его переломанное тело неподвижно распласталось на острых камнях, голова тяжело давила на колени Драсти.
Давайте оставим их.
Город, ах, город. Сумерки сгущаются, просыпаются голубые огни. Фигуры стоят на кладбище среди даруджийских склепов и молча наблюдают, как рабочие снова запечатывают двери склепа. Над головой порхают скворцы.
Внизу у гавани женщина легко шагает к пристани, глубоко вдыхает грязный воздух и отправляется на поиски сестры.
Ожог и Лефф нервничают у ворот усадьбы. В эти ночи они почти не разговаривают. Торвальд Ном не находит себе места. Он не уверен, нужно ли идти домой. Ночь началась странно, тяжело, и нервы его не в порядке. Мадрун и Лазан Двер бросают кости о стену, пока Наученный Замок на балконе ведет наблюдение.
Ваза Видикас сидит в своей спальне и держит в руках стеклянный шар, глядя на спрятанную в хрустальной сфере луну.
В комнате над таверной Дымка сидит рядом с неподвижным телом любовницы и всхлипывает.
Внизу Дукер медленно поднимает взгляд на Рыбака, который, обняв лютню, запевает.
В таверне «Феникс» старая, изнуренная женщина, поникнув головой, шаркает в свою каморку и опускается на кровать. Бывало на свете так, что любовь не находила голоса. Бывали тайны, так и не раскрытые, и что толку? Она не была томной красавицей. Она не блистала умом. Ей то и дело изменяла храбрость – но только не сейчас, когда она ведет острыми лезвиями по запястьям, под нужным углом, и наблюдает, как утекает жизнь. Ирильте кажется, что этот последний жест – лишь формальность.
Через Двуволовые ворота Беллам Ном выходит на дорогу. Из лачуги прокаженных доносятся всхлипывания. Ветер стих, запах гниющей плоти висит густой и неподвижный. Беллам Ном торопится проскочить мимо, как любой юнец на его месте.
Гораздо дальше по дороге Резчик скачет на коне, украденном из конюшни Колла. В груди кипит гнев, но застывшее сердце подобно холодному камню.
Сегодня утром он сделал глубокий вдох, полный любви.
И теперь – выдох, черный от горя.
Теперь, похоже, исчезло все, пропало внутри него безвозвратно. И все же перед мысленным взором – женщина.
Призрачная, завернутая в черное, темные глаза не отпускают его.
Он только трясет головой в ответ. Трясет головой.
