– Вот что я тебе скажу, – ответил Мурильо. – Научись пронзать подвешенное кольцо после несвоевременного выпада, отскока в направлении свободной руки, чтобы восстановить равновесие, двух наудачу парированных ударов, пинка в выставленную ногу противника, чтобы не дать ему или ей приблизиться, и отчаянного удара с блоком в ходе поспешного отступления. Если сумеешь, подарю тебе свою вторую рапиру.
– Сколько у меня на это времени?
– Столько, Беллам, сколько тебе потребуется.
– Добавочное время с преподавателем, – прозвучал голос из тени колоннады сбоку от них, – подразумевает дополнительную оплату.
Мурильо повернулся на голос и поклонился Скалле Менакис.
– Госпожа руководитель, мы всего лишь беседовали…
– Вы давали советы, – оборвала она его, – и определили ученику задание. Первое являет собой преподавание. Второе – неявно предложенные вами в будущем внеклассные услуги.
Ухмылка Беллама сделалась еще шире.
– Госпожа, уверяю вас, мой отец с готовностью оплатит любые дополнительные расходы.
Она вышла наружу из сумрака и хмыкнула:
– Любые?
– В разумных пределах – да.
Выглядела она ужасно. Изможденная, постаревшая, одежда в беспорядке. Не знай Мурильо истинную причину, он решил бы, что у нее похмелье – состояние редкой и недолговечной трезвости, прежде чем снова соскользнуть в мертвое алкогольное забытье. Он, однако, знал, что навалившееся на нее куда более трагично. Чувство вины, стыд, самоистязание, горе. Она лишилась нежеланного сына – вообразить, что подобное оставит ее безразличной, означало бы совсем уж ничего не понимать.
– Тебе пора идти, – сказал Мурильо Белламу.
Оба смотрели ему вслед.
– Даже удивительно, – пробормотала Скалла, когда тот оказался у ворот, – какой угловатый.
– Пройдет, – сказал он.
– Хочешь сказать, это возраст такой?
– Да.
Само собой, он прекрасно понимал эту игру – она говорит о Драсти, не говоря о нем, о жизни, которая могла его ожидать, о будущем, которого он лишился, которое она цинично похитила, когда отреклась от него. Она будет терзать себя этим раз за разом при любой возможности. Невинные на вид замечания на деле будут мазохистским самобичеванием. Чтобы это сработало, ей нужен кто-то наподобие Мурильо, который будет стоять рядом, слушать, что-то говорить и делать вид, что все в порядке, – замах, удар, замах, удар, лужа крови вокруг ее сапог. Она поймала его в ловушку – использовав для этого его обожание, его любовь, – и он уже не был уверен, что любовь эта переживет подобный поступок.
Он обошел все трущобы, где в ямах ютились нищие, – к югу от городской стены, между двумя главными воротами, которыми пользуются купцы. Осмотрел десятки неопознанных трупов. По существу для него это сделалось чем-то вроде ритуала, и хотя Драсти он представлял лишь понаслышке, все равно старался изо всех сил – ведь никто из знавших мальчика сопровождать его не стал бы. Ни Скалла, ни Мирла, ни Бедек. Время от времени Мурильо приходилось спускаться в одну из ям, чтобы внимательней взглянуть на детское тело, на нежное, присыпанное известью лицо, на закрытые словно во сне глаза – или же крепко зажмуренные в предсмертной муке. Эти молчаливые, неподвижные лица двигались теперь бесконечной чередой сквозь его сны, и процессия была столь печальной, что он просыпался весь в слезах.
Скалле он об этом ничего не говорил. Ни о том, как его и Круппа расспросы среди матросов и рыбаков не обнаружили никаких свидетельств о насильно увезенном пятилетнем мальчике. Ни о том, что и поиски в других направлениях пока что не дали никакого результата, даже намека или самого отдаленного шанса, так что перед ними во весь рост замаячил мрачный вариант с несчастным случаем, не попавшим в отчеты и не ставшим предметом расследования – просто еще один ребенок, всеми брошенный задолго до того, как пришла смерть, в списках найденных трупов такие значатся как «дважды мертвые».
– Я подумываю о том, чтобы переписать свой пай в школе, – сказала тем временем Скалла. – На тебя.
Вздрогнув, он обернулся и уставился на нее.
– Я его не приму.
– Дурак будешь – можно подумать, я и так не знаю. Ты для этого лучше подходишь. Ты – хороший учитель. Я с самого начала с трудом сохраняла в себе какой-то интерес, взялась за это чисто из-за денег, а теперь мне и вовсе наплевать. На школу, на учеников – даже многообещающих, вроде этого Нома. По большому счету, на все.
Включая тебя, Мурильо. Да, он прекрасно услышал это добавление, произносить его вслух не было ни малейшего смысла. Ну, само собой, она хочет его оттолкнуть. Как бы он ни был ей нужен для самоистязательных игрищ, намного больше ей требуется одиночество, чтобы довершить саморазрушение. Изоляция – не просто защитный механизм, она позволяет подготовиться к более жестоким наказаниям, вплоть до того, чтобы наложить на себя руки. В то же самое время Скалла может считать, что ее желание избавиться от него продиктовано милосердием. Но на деле и это тоже самоуничижение, причем выраженное в крайне обидной форме.
