Вот так все и было в самом начале? В этом пытались разобраться бесчисленные ученые, путем множества отдельных откровений установить для независимых сущностей определенный порядок. Они проводили линии, раскрашивали штандарты в яркие цвета, сливали грани, порождая отдельные философии, концепции, аспекты.
Всякий раз, когда Коннест Силанн размышлял о подобных материях, его охватывали колючие, неуютные подозрения. Исходя из его собственного опыта, в концепции чистоты было мало приятного, а попытки вообразить основанные на чистоте миры наполняли его страхом. Объявленная чистой сущность – не что иное, как материальное следствие точки зрения, характеризуемой абсолютной уверенностью. И это допускает расцвет жестокости, не ограниченной никаким состраданием. Ведь чистые не видят никакого смысла в существовании нечистых. Их уничтожение даже не нужно оправдывать, поскольку они самоочевидным образом недостойны ничего иного.
И однако, как он теперь полагал, когда все создавалось, чистые формы служили не более чем материалом для сущностей более сложных и тем ценных. Любой алхимик знает, что необходимым условием трансформации является смешение. Чтобы созданное расцветало и дальше, требуется бесконечная последовательность катализаторов.
Владыка это понимал. Более того, именно это понимание и привело его ко всему, что он совершил. Слишком многих подобные перемены повергли в ужас. Слишком большую часть своей жизни Аномандр Рейк боролся, по сути, в одиночку. Даже братья его пали в последовавшем хаосе, так и не сумев освободиться от кровных уз.
Был ли Харканас и в самом деле первым из городов? Первой и самой гордой манифестацией порядка в мироздании? Да и правда ли, что прежде всего была Тьма? А как же другие миры, соперничающие области? И, если хорошенько задуматься над эпохой, непосредственно последовавшей за созданием всего, не началось ли смешение уже тогда? Разве Смерть не присутствовала уже в областях Тьмы, Света, Огня и всех остальных? Да и могли ли вообще Жизнь и Смерть каким-то образом существовать друг без друга?
Нет, теперь он был склонен полагать, что Эпоха Чистоты была лишь мифом, изобретенным, чтобы удобным образом разделить между собой силы, необходимые для всего сущего. И в то же время – разве он сам не был свидетелем Явления Света? Тому, как Мать Тьма добровольно отказалась от вечной недвижности? Разве не видел он собственными глазами рождения солнца над своим благословенным, драгоценным городом? Как он мог тогда не понимать, что за ним последует и все остальное – неизбежно, неумолимо? Что пробудится огонь, завоют дикие ветры, воды поднимутся и земля треснет? Что смерть заполнит их мир бурным потоком насилия? Что явится Тень и скользнет во все промежутки коварным шепотком, извращающим непорочные абсолюты?
Он сидел в одиночестве в собственной комнате, как поступают все старики, когда последний из присутствующих удалится, когда останутся лишь каменные стены и бесчувственная мебель, сгрудившаяся вокруг, чтобы посмеяться над последними его замыслами, над иссякающими причинами жить и дальше. В сознании своем он вновь и вновь видел – и видение оставалось все таким же четким, по-прежнему ранящим, – едва держащегося на ногах Андариста. Кровь на его руках. Кровавые ручейки, словно изображение расколотого дерева, на искаженном от горя лице. В глазах – такой ужас, что Коннест Силанн вновь мысленно отшатнулся, не желая ничего этого, стремясь избежать проклятия свидетельствования…
Нет, лучше уж каменные стены и бесчувственная мебель. Все совершенные Андаристом в жизни ошибки бормочущим безумием толпятся в этих вытаращенных глазах.
Да, встретившись тогда с этим взглядом, он отшатнулся. Есть вещи, которые невозможно передать, которые нельзя просто взять и швырнуть так, чтобы они прорвали тяжелый занавес, каким рассудок отделяет то, что внутри, от того, что снаружи, прорвали занавес и застряли глубоко в душе беззащитного свидетеля.
