Она знала, что ее ожидает. И знала, что конец будет в некотором роде милосердием по отношению к этому слепому незнанию, к невинным обрывкам. Сами того не ведая, сироты растворятся, не оставив после себя ничего.
Разве существует разум, что не убоится подобной судьбы?
– Драконус, – прошептала она, хотя его уже не было рядом, она почти что добралась до фургона, – у хаоса нет другой стороны. Посмотри на нас. Мы скованы. Мы вместе – и все же каждый из нас по отдельности. Не мешай нам проводить свое время, как нам хочется, пока не наступит конец. Ты создал этот меч, но меч этот – лишь форма, данная чему-то тебе недоступному, не доступному ни одному существу, ни одному
Она скользнула в полумрак за передним колесом. Под густой, липкий дождь.
– Вот Аномандр Рейк понимает, – прошипела она. – Понимает, Драконус. Больше, чем ты успел понять. Больше, чем поймешь. Мир внутри Драгнипура должен умереть. И это величайший акт милосердия из всех, что можно представить. Величайшая жертва. Скажи, Драконус, готов ли ты отказаться от собственного могущества? Растоптать свой эгоизм, согласившись на подобную… кастрацию. Этот меч, холодная стальная улыбка твоего возмездия – готов ли ты увидеть, как он умирает у тебя в руках? Делается столь же мертвым, как любой другой кусок кованого железа?
Она скользнула под переднюю ось, приподняла плечи вместе с тяжелой цепью и перевалила ее на деревянную перекладину. Потом вскарабкалась следом.
– Нет, Драконус, ты бы на это не пошел, верно?
В глазах Рейка, когда он ее убивал, была жалость. Была печаль. Но даже тогда, в тот последний миг, когда их глаза встретились, она увидела – что-то смягчает остроту этих чувств.
Стремительно приближающееся будущее. Только осознала она это лишь здесь и сейчас.
И она знала – окажись она сама на месте Аномандра Рейка, будь Драгнипур у нее в руках, она бы не решилась на подобную жертву. Поддалась бы соблазну, исходящему от даруемой оружием мощи – полностью, безвозвратно.
Он очнулся от того, что игла ужалила его в угол глаза. Отдернулся, задыхаясь, пополз прочь по теплым телам. А за ним полз слепой художник, сумасшедший тисте анди Кадаспала с лицом, искаженным досадой, отводя назад костяное стило.
– Обожди! Вернись! Обожди и обожди, останься и останься, я почти закончил. Я почти закончил, и должен закончить, пока не поздно, пока еще не поздно.
Овраг увидел, что его искалеченное тело теперь наполовину покрыто татуировками – с одной стороны, где кожа его оставалась открытой, пока он валялся без сознания на груде упавших. Сколько он пролежал там, ничего не чувствуя, пока безумное создание дырявило ему шкуру?
– Я говорил тебе, – прохрипел он, – меня нельзя.
– Это необходимо. Вершина, и средоточие, и опора, и сердце. Он тебя выбрал. Я тебя выбрал. Необходимо! Иначе мы все пропали, все пропали, все пропали. Вернись. Туда, где был, и туда, где был, ложись так же, рука сверху, запястье – так же зажмурь глаз…
– Я сказал –
Кадаспала, лежавший на животе, гневно сверкая пустыми глазницами, торопливо убрал руки, спрятал их под себя.
– Ты не имеешь права и ты не имеешь права. Я с тобой почти закончил. Я видел, что твое сознание унеслось прочь, оставив мне плоть – чтобы я сделал то, что нужно, а то, что нужно, все еще нужно, разве ты не понимаешь?
Овраг отполз еще дальше, где тисте анди точно не смог бы его достать, а там, неловко повернувшись, провалился между двумя телами, по виду – демонами, и оба неприятно шевельнулись под его весом.
– Не смей приближаться, – прошипел он.
– Мне нужно тебя убедить. Я призвал Драконуса. Драконус призван. Будут угрозы, как обычно с Драконусом, как всегда бывает с Драконусом. Я его призвал.
Овраг медленно перевернулся на спину. Он знал, что конца всему этому не предвидится. Всякий раз, когда сознание его оставит, улетит туда, где оно находит забытье, сумасшедший художник подползет и снова примется за работу, чему слепота совершенно не помеха.
– Столь многим приятно думать, – промурлыкал тисте анди, – что они сделались частью чего-то большего, чем были прежде. Речь о жертвах, а я знаю о них все, что следует знать, о да, знаю все, что следует знать. И еще, – добавил он уже совсем тихо, – конечно, есть нечто большее, нечто большее. Спасение…
– Ты шутишь.
