Пора вернуться в «К'руллову корчму». Быть может, Хватке удалось отыскать дорогу назад, в холодную плоть, что едва дышит. Если же нет, возможно, Рыбак мог бы чем-то помочь. Потерявшимся душам свойственно нарываться на неприятности.
Достаточная ли это причина для его собственной неосторожности? Все может быть. Оставив позади площадь с ее толпами, он свернул в узкий, тенистый Телячий проезд, миновал несколько торопливо прошмыгнувших мимо прохожих – проезд был печально знаменит тем, что по ночам здесь постоянно кого-нибудь грабили, и, мало того, разве не здесь городская стража нашла два дня назад очередной изувеченный труп? Прямо у этих самых ступеней, ведущих в лавку, где продаются квадратные в сечении гвозди, заклепки и деревянные рамки, в которые вставляются головы убитых зверей и разные другие достойные обозрения предметы. Даже днем ходить здесь было опасно. Дело тут, видите ли, в тенях…
Из одной как раз в этот миг выступило низенькое жабоподобное существо с широченной улыбкой, пересекавшей очень темное и несколько изрытое впадинами лицо, так что оно походило сейчас на разрезанную переспелую дыню. На голове существа каким-то образом держался моток веревки – хотя нет, это волосы, – а в нем гнездилось по меньшей мере трое пауков.
– Ты, – прошипел мужчина. Глаза его вспыхнули, потом метнулись в сторону, потом снова зажглись.
– Никто иной, – ответил Рыбак с едва уловимым вздохом.
– Само собой, не кто. – Голова наклонилась вбок, однако волосы с нее не соскользнули. – Очередной идиот, город ими прямо кишит. «Никто иной». Нашел ответ, называется. Будь это кто иной, я бы не стал прыгать ему навстречу, так ведь? Зачем еще усложнять? – Голова выпрямилась, пауки снова уселись поудобней. – У меня сообщение от моего блистательного умом, но пока-что-отсутствующего господина. – Он вдруг зашептал: – Блистательного умом, о да, какое удачное словосочетание; жаль только, что уже использовал, можно забывать. – Он снова повысил голос: – Когда все это кончится…
– Прошу прощения, – перебил его Рыбак, – когда что кончится?
– Это, само собой! Искарал, болван, не надо усложнять! Послушай, дорогой мой посредственный бард, когда все это кончится, отошли угря – нет, обожди – а, вот, отыщи угря. Угля? Проклятье, я же это сообщение наизусть заучил и все такое. Отточи – нет, отожри угря – отыщи и отточи в ночи угла – отойди, хваля, орла тащи – о, Худов дух! Как же оно там было? И у меня еще хватило дури назвать его блистательным умом. Мог бы ведь и Сордико Куолм послать, о да, а я бы шел в кильватере за ее великолепной покачивающейся кормой… – тут он принялся болтать головой вправо-влево, вправо-влево, посверкивая глазками. – Плих-плюх, плих-плюх, ооо…
– Благодарю тебя, – сказал Рыбак, поскольку собеседник его принялся что-то бормотать себе под нос, время от времени облизывая губы, – за твое, хм, сообщение. Уверяю тебя, я все понял.
– Само собой – ты ж ведь тоже мужик? Боги, подумать только, обычная небрежная походка, а благоговеешь, как лепечущий младенец, – да кому вообще нужны боги с богинями, когда есть такие задницы!
– Действительно, кому? А теперь, когда ты столь успешно передал сообщение от своего господина, могу я продолжить путь?
– Что? Само собой. Можешь проваливать. Отвлекаешь только, чтоб тебя!
Голова вновь наклонилась вбок, однако бард уже действительно продолжал свой путь.
Толпа перед недавно освященным Храмом Павшего, или Увечного бога, или перед Храмом Цепей – поскольку большинство знало его именно под этим названием – была плотной и непривычно вонючей. Люди выделяли не просто пот, тем более что утреннему солнцу столько и не выжать, но отчаяние, а обожающее предвкушение делало его еще более тошнотворным.
Однако дверь здания с узким фасадом оставалось закрытой, и, очевидно, запертой изнутри на засов. Перед ней были горой навалены приношения – медные и оловянные монеты, звенья цепей, попадались также застежки и дешевые украшения.
Бедек на своей тележке и Мирла, стоявшая рядом, держась за ее ручки, обнаружили, что окружены дрожащими алкоголиками, людьми с лицами, изрытыми оспой, хромыми, калеками. Молочно-белые глаза таращились, словно катаракты были наказанием тем, кто слишком много видел, – все же прочие глаза были исполнены умоляющей нуждой, жаждой благословения, пусть даже мимолетного касания уродливой руки, лишь бы она принадлежала Пророку. Обезображенные лица на задранных головах не отводили взглядов от двери. Вонь внутри толпы сделалась невыносимой. Запах гнилых зубов, продуктов алкогольного распада. Бедек со своего низенького насеста мог видеть лишь плечи и затылки. Он заскулил и принялся дергать жену за одежду:
– Мирла.
