Тех, кто обижает слабых, ничему не научить, если обидишь их самих; они не извлекают из этого уроков, и в их гнусных душонках ничего не разворачивается в противоположную сторону. Принцип справедливого воздаяния – странная область, где правосудие и месть смешиваются между собой почти до неразличимости. Обиженному агрессору просто показывают обратную сторону того страха, с которым он и так прожил всю свою жизнь. Разворот происходит здесь, снаружи, но не внутри. А внутри агрессор и все то, что не дает покоя его душе, остаются все теми же.
Истина малоприятна, и, однако, заключается она в том, что совесть кулаками внутрь не вобьешь.
Хотя и жаль, что так.
Ночные бабочки распластались по стенам узкого прохода, словно чего-то ожидая, – вероятно, наступления сумерек. Для того чтобы попадать внутрь усадьбы Видикасов или покидать ее, проход требовался довольно редко – лишь дважды в сутки в определенное время, когда на кухню доставляли припасы, – так что Ваза стала им пользоваться со всей грацией беззаботной распутницы, в которую превратилась. Меньше всего она ожидала, что чуть не налетит здесь на собственного мужа, не заметив его в тени на полпути.
Еще тревожней было, что он явно дожидался здесь именно ее. Дуэльные перчатки он снял и держал в одной руке, словно собираясь отхлестать ее по щекам, и однако на лице его блуждала непонятная улыбка.
– Дорогая, – сказал он.
Она застыла перед ним, остолбенев. Одно дело было играть в эти игры за завтраком, где их разделял стол, весь уставленный фальшивыми иконами образцовой, совершенно нормальной семьи. Разговоры их столь гладко лавировали меж смертельных рифов и отмелей, что настоящее казалось готовой моделью будущего на много лет вперед: ни единой жалящей раны, ни одного неловкого маневра из тех, когда судно летит на острые камни, а моряки захлебываются в пенных волнах.
Сейчас он стоял перед ней, закрыв дорогу, высокий, весь словно из острых граней, а глаза его поблескивали, как фонари охотников за добычей на отмели, куда выбросило обломки кораблекрушения.
– Рад, что на тебя наткнулся, – продолжил он. – Мне необходимо отправиться в горняцкий поселок – тебе наверняка слышно, как у тебя за спиной готовят экипаж.
Сказано беспечным тоном, и, однако, она встрепенулась, точно испуганная птичка, панически затрепетав в полумраке крылышками, развернулась вполоборота и обнаружила, что во дворе действительно фыркают лошади и шуршит сбруя. Сумев выдавить из себя что-то утвердительное, она снова повернулась к нему. Бешеное сердцебиение стало успокаиваться.
– Даже здесь, дорогая, – сказал Горлас, – я вижу на твоих щеках трогательный румянец. Как это мило.
Ей показалось, что ее щеки касаются пальцы, чтобы сопроводить комплимент благословением. Но это оказалась встревоженная порывом пыльного ветерка бабочка, захлопавшая сухими, словно тальк, крылышками прямо у ее лица. Она отдернулась.
– Благодарю.
Само собой, это тоже было игрой. Он не хотел никаких скандалов – ни сейчас, ни в обозримом будущем. Она сказала себе это со всей возможной уверенностью, надеясь, что не ошиблась. С другой стороны, не лучше ли, если он взорвется и их семейные узы рассыплются? Освободив и его, и ее – не легче ли станет им обоим?
– Полагаю, что дела потребуют не меньше трех дней. Так что две ночи меня не будет.
– Понимаю. Счастливого тебе пути, Горлас.
– Спасибо, дорогая. – Безо всякого предупреждения он шагнул к ней и свободной рукой сжал ее правую грудь. – Мне не нравится мысль, что это делает неизвестно кто, – проговорил он негромко все с той же непонятной улыбкой. – Я должен представлять себе лицо, и хорошо знакомое. Должен сукина сына чувствовать.
Она смотрела ему в глаза и видела в них чужака, оценивающего что-то холодно и профессионально, подобно облачителю усопших – такой пришел некогда сделать все необходимое с телом ее матери и почти сразу принялся за работу, скомкав и отбросив тонкую вуаль сочувствия, будто грязную тряпку.
– Когда я вернусь, – продолжил он, – мы поговорим. Подробно. Я желаю знать о нем все, Ваза.
