Над городом струилась утренняя прохлада, тянуло сыростью с Волхова, с озера Ильмень. Солнце медленно, лениво поднималось из-за лесов. На заставах стражники убирали ночные рогатки, боролись, чтоб согреться, толкали друг друга. На небе ни облачка; осенний день обещает быть теплым, приветливым. И на Торгу еще тихо: не подъехали из подгородных сел смерды с разной снедью; не слышно шума крикливых баб-торговок; еще и купцы отдыхают, разомлев от пота на мягких перинах. Лишь кое-где из переулков показываются купеческие биричи, — они идут к клетям, гремят длинными ключами, протирают заспанные глаза. Это самые старательные слуги своих хозяев, они боятся опоздать. Если купец придет раньше, так он при всех даст тумаков, да еще, чего доброго, и прогонит за неповоротливость. Биричи перебрасываются словами, скребут затылки, чешут искусанные надоедливыми блохами животы.
— Как твой? — зевая, спрашивает долговязый парень у толстого старика.
Тот хихикает, его маленькие глазки скрываются под нависшими бровями.
— Взбесился. Колотил меня вчера. Поймал во дворе и пальцем в рот полез. Кто ему донес? Рычит: «Давай сюда резану!»
— Достал? — равнодушно спрашивает долговязый.
— Выковырял, — залился мелким смешком старик. — Такой да чтобы не достал! Пальцы у него железные.
— Дурак!
— Кто?
— Да не он, а ты, — щурился, поглядывая на солнце, долговязый.
— Собака!
— Кто? — встрепенулся парень.
— Да не он, а ты, — быстро произносит Старик.
Долговязый проворно хватает с земли полено и набрасывается на старика. Тот, пригнувшись, спешит в клеть и рывком закрывает калитку. Долговязый недовольно сплевывает, бросает полено и бормочет себе под нос:
— Удрал. Выковырял! Я б тебе глаза выдрал, лукавый пес! Я б тебе показал, как ворованные деньги во рту прятать!
Из-под рундуков, из-под клетей вылазят грязные, в изодранном тряпье калики перехожие, измученные нищие. Двое без рубашек, в истлевших от грязи и пыли штанах приближаются к долговязому, начинают канючить:
— Божий человече! Дай мучицы!
— Подай, Христа ради! Со вчерашнего дня не ели.
Долговязый сердито отмахивается:
— Идите, идите. Пусть Бог и купец вам дают. А то мне так дадут — не рад буду.
— За деток твоих помолимся, — гундосит одноглазый, с сумой на плечах.
— За Деток? — хохочет парень. — А жена где? Жену мне вымолите!
Этот разговор слышит старик. Он выглядывает из-за калитки и вмешивается:
— Вы ему, бешеному псу, бабу-ягу найдите.
Парень будто не слышит, машет руками.
— Бегите отсюда! Купец идет.
Нищие неохотно плетутся дальше, перебегают к другой клети. На дороге они задели бабу, которая несла огромный мешок, и она выругала их.
Рано утром выходят на Торг и галицкие дружинники, спеша купить себе еды. Сегодня они звали Иванку, но он огрызнулся и перевернулся на другой бок. Сладок утренний сон, тем более что Иванко долго не мог уснуть после Дмитриевых упреков. А что, собственно, плохого сказал он, Иванко, своим друзьям-новгородцам? После третьей чаши он уже и не помнит, что было. К нему лезли целоваться бородатые кузнецы и гончары. Не к чужеземцам же он приехал — почему же сидеть молча?
Снится Иванке, будто он во Владимире, вернулся домой, народу много на улицах, радостно здороваются все знакомые, а Роксаны нет. А так хочется увидеть ее! Он идет, идет, доходит до церкви и почему-то лезет на колокольню, берется за веревку, начинает звонить. Ужели не услышит Роксана, не догадается, что он ее зовет? Уже и с колокольни спустился, а колокола гудят. «Кто же это звонит?» — кричит он и от своего крика просыпается. За окном гудит вечевой колокол: бом-бом-бом-бом! Иванко вскакивает, выбегает на подворье. Тут еще сильнее слышен неугомонный звон. Надо будить Дмитрия.
Умывшись, Дмитрий начал одеваться.
— А ты сиди дома, — сурово приказал он Иванке.
— Сидеть дома?! — возмутился Иванко.
— Сидеть.
— Не буду! Не боюсь! — горячился Иванко.
— Не будешь, так иди. Только ежели что случится, не рассчитывай на меня.
Иванко умолк, задумался и вышел на подворье.
Как друзья приглашали его, как напоминал Якун, чтобы не опаздывал! Но друзья и тут помогли. Пришел Микула в праздничной одежде, с мечом. Он ничего не знал о горе Иванки.
Они сели вдвоем за оградой. Иванке пришлось рассказать о своем разговоре с Дмитрием.
— Приходил к Дмитрию боярин от посадника? Грозился? Плохо, — задумчиво сказал Микула. После этих слов Иванко обеспокоился. — Значит, будешь сидеть дома, как мышь в норе.
— Ничего не боюсь! Пойду!
— Стой, стой, не горячись! — остановил его Микула. — Пырнут ножом в бок — и не увидишь кто.
Это вынудило Иванку согласиться с Микулой.
— Так как же? — печально спросил он.
— Не горюй! Пойдешь! — успокоил его Микула. — С нами будешь, с дружинниками. А еще так сделаем: принесу тебе кольчугу, наденешь, а сверху кафтан. Пусть хоть мечом колют.
Вечевой колокол не переставал гудеть, подгоняя людей на улицах.
— Какой колокол? — спрашивали новгородцы друг друга. — Малый?
— Нет. Разве не слышишь? Большой. К Софии идти.
