Мих вздохнул, вспоминая камуфляжные бриджи из диагонали, в которых он в последний раз вышел из дома в Питере. Прочные, удобные, со множеством карманов и карманчиков, они полностью пришли в негодность только после года постоянной носки. Да что там туристические брюки, простые джинсы, так запросто лежащие на полке в шкафу, а часто скомканные и брошенные на пол, он тоже вспоминал с тоской.
Покупать штаны «с чужого плеча» не хотелось, поэтому, добравшись до моря, Мих первым делом заглянул на базар. Здесь он рассчитывал приобрести что-нибудь более или менее приемлемое.
Мих с удовольствием прошелся между броско разукрашенными палатками, заглянул и в ту часть базара, где товары были разложены на грубо сколоченных столах, а то и просто на земле. Густо пахло пряностями, медом, приторной, чуть гниловатой сладостью перезрелых плодов.
Миха призывали взглянуть, хватали за руки, кричали прямо в ухо.
— Вот у меня! Все самое лучшее! Самое дешевое! Ни у кого другого не найдешь такого вкусного винограда, таких острых мечей, такой свежей зелени, таких покладистых девочек.
В лавке у купца, похожего на хомяка, у которого из-за отвислых щек вытрясли все запасы, Мих придирчиво перебрал и перемерил пар десять холщовых, прошитых неровными стежками торопливых мастериц, порток. Выбрал те, что не спадали, где штанины были примерно одной длины и где нитки не расползались от первого прикосновения. А потом отправился во фруктовые ряды — заедать покупку чем-нибудь сочным и сладким.
Мих походил между рядов, купил пару персиков, грушу, гроздь странного винограда с желто-фиолетовыми двухцветными ягодами. Стал прицениваться к крупным сизым сливам, которыми торговала бедовая курносая девчонка, еще, наверное, не достигшая восемнадцатилетия, но с двумя ребятишками, крепко державшимися за подол, и третьим в процессе производства, как вдруг увидел знакомое лицо.
Навстречу ему неспеша шла контеза Сона, за ней семенила служанка с полной корзиной продуктов. Из корзины торчало горлышко баклажки с медом, свежие, присыпанные нежной белой мукой, сдобные булочки
— Госпожа! — метнулся ей наперерез Мих. — Госпожа Сона! Я — Мих. Вы меня помните?
— О-о-о! — контеза отступила назад, взлетели вверх аккуратные брови, — Мих, как я могла тебя забыть. Мы многим тебе обязаны. Какое счастье, что ты случился на моем пути.
Госпожа Сона протянула для поцелуя руку в кружевной белой перчатке. Мих прикоснулся губами к пахнущей цветочными духами прохладной шелковой ладони. Тонкие пальцы слегка дрожали.
— Мих! — уже торопила его контеза. — Мы едем на нашу виллу. Нэна, ты купишь виноград и лимоны и последуешь за нами.
Контеза подхватила яркие, апельсинового оттенка юбки: «Идем, Мих! Идем! Вон моя карета».
Глаза госпожи Соны блестели лихорадочным, нездоровым блеском. За ней тянулся горьковатый, смешанный с пылью шлейф беды. В карете шлейф не рассеялся, хлестал по щекам, щемил сердце, не давал вздохнуть.
На губах у контезы застыла вымуштрованная годами воспитания лукавая улыбка, но в глазах стояли слезы.
— Госпожа Сона, — твердо сказал Мих, не решившись, однако, взять контезу за руку, — что случилось?
Лукавая улыбка смялась, сморщились нарумяненные губы, госпожа Сона уронила лицо в кружево перчаток и разрыдалась.
Темные дорожки бежали вниз по бледным щекам, пачкая жирной сажей тонкий шелк. Благородных дам учили с детства не проявлять чувств на людях, но — прорвало плотину. Слишком много мутной, горькой воды скопилось на душе.
Контеза, захлебываясь рыданиями, начала рассказывать.
Когда Мих только отправился в путешествие, все было так хорошо, так спокойно. Старый контез больше не хворал, старшему сыну подобрали замечательную невесту, красивую милую девушку из рода Ашерин. Младенец Мирикаль вырос в здорового толстенького малыша и стал как две капли воды похож на своего отца. А Родко, который благодаря волшебным пилюлям Миха полностью поправился, стал такой красивый. Льняные кудри, синие глаза, добрая улыбка.
Беда подкралась незаметно, прошуршала змеиной кожей по пожухлой траве.
Сначала у Родко появился редкий сухой кашель. Так, ничего особенного. И легкая потливость по ночам. У кого не бывает. Контезе даже не сразу сообщили, не посчитали достаточно важным. Когда же, наконец, доложили, она и не озаботилась поначалу. Родко оставался румяным и подвижным мальчиком. Лишь когда кашель стал сильнее, пригласила известного в округе доктора. Тот долго выстукивал Родко спину и грудь, слушал плоскими волосатыми ушами, как бъется сердце, нюхал желтые мокроты.
И, как гром среди ясного неба: «Очень сожалею, контеза. У вашего сына черная лихорадка».
И такой уютный, тщательно взлелеянный мир разлетелся вдребезги, как дорогая античная ваза, оставляя после себя груду ненужных, не имеющих никакой цены осколков.