Дао Блаженств полностью

А: Да. Он должен сделать это сам. Что это значит? Обратите внимание на имплицитно присутствующие здесь очень важные моменты. Переживания Линь-цзи должны были достичь определенного градуса. До этого момента он несколько лет жил в монастыре, у него была хорошая репутация: о нем отзывались с похвалой, в общении он был прост и прям, его ничто не беспокоило. До какой степени отчаяния нужно было довести человека, чтобы накал переживаний заставил его принять решение об уходе! Этого нет в тексте, но это понятно без объяснений. Для чего его доводят до такого накала? Дело в том, что те выборы-испытания, через которые он проходит, можно пройти только на таком высоком градусе отчаяния, боли, страха, разрыва с тем, что тебя связывает и что кажется тебе совершенно незыблемым. Иначе через подобные испытания не пройти даже монаху, не говоря уж о мирянах. Это всегда больно, всегда тяжело.

Линь-цзи должен сделать свои выборы по-настоящему. Он не должен проходить через испытание, как через игру, вот что самое главное. Для других монахов это тоже не игра, и вот по какой причине: не думаю, что так обошлись только с Линь-цзи, так обходились и со многими другими монахами, но кто из них дошел до просветления? Считанные единицы, а подавляющее большинство ушло навсегда, сгинуло в небытие прошедших веков. Чаньские наставники вскрывали имеющийся в человеке потенциал и давали ему возможность сделать тот выбор, который у него внутри уже был сделан. И зачастую это давало возможность пройти через испытание тому, кто, может быть, в другой, щадящей, менее болезненной ситуации не прошел бы. Тому же, кто к выбору не готов, либо сделал другой выбор, вряд ли сможет помочь предоставляемый таким образом шанс.

Линь-цзи нужна была трагедия, драма, и он эту драму пережил в полной мере. Он собрался уйти, он отказался от всех надежд и чаяний, от всего, с чем он связывал свое пребывание в монастыре. Он разорвал эти путы. Почему? Оказывается, ему там нечего делать: он трижды спрашивал, трижды был избит и не понял, за что. Он живой человек, ему больно, тяжело. Притча умалчивает о том, что он делал, когда, «откланялся и скрылся», но наверняка он не был в бесстрастном состоянии. Далее, он пошел к Да-юю; значит, его взволновало, почему с ним так поступили. Что он испытывал? Там была и обида, вне всякого сомнения, но было и желание разобраться. Опять две силы его вели. Первые две силы, смирение и ограниченность, сходят со сцены благодаря усилиям старшего монаха после того, как они разделились; на их место заступают следующие две силы – желание разобраться и обида, которые также пока объединены в его импульсе, в его желании прийти к Да-юю и получить от него разъяснения. Это следует из ответа Линь-цзи Да-юю: «А я так и не знаю, допустил я ошибку, или нет».

Д: А, может быть, там кроме желания разобраться была все же не обида, а смирение?

А: Если бы не было обиды, он произнес бы фразу по-другому. Он бы сказал: «А я так и не знаю, в чем моя ошибка». В чем разница?

Д: Значит, он допускает, что его ошибки могло не быть. А из этого следует обида?

А: Претензия, а, значит, и обида на то, что с ним обошлись несправедливо. На чем сосредоточен Линь-цзи? На том, допустил он ошибку или нет. Какие чувства это рождает в его душе? Если допустил ошибку, то придется это принять, хоть и с недовольством, но признать, капитулировать. А если не допустил, то можно будет возмутиться (несправедливо же наказали!), но в душе испытать удовольствие. Как любопытно! Ему хочется, чтобы он не допустил ошибки, но точно так же хочется, чтобы наставник оказался прав. На одном конце – безупречный Линь-цзи, не допустивший ошибки, на другом конце – хороший наставник, указавший Линь-цзи на его реальную ошибку. Такой расклад присутствует в сознании Линь-цзи на тот момент, когда он приходит к Да-юю.

Что нужно сделать Да-юю, чтобы вывести Линь-цзи из этой ложной парадигмы? Каким образом он поступает с обидой Линь-цзи и как он сразу и безоговорочно поддерживает Хуан-бо? Как именно он это делает?

В парадигме Линь-цзи, в его воображении наставник, даже если и не допустил ошибки, то все же был жесток и бездушен с ним. Да-юй взламывает эту парадигму: «Хуан-бо – это бабушка. Он для тебя так выложился!» На каком уровне он работает! Ведь у Линь-цзи уже сложилось твердое убеждение о том, что Хуан-бо может, и Мастер, но при этом в первую очередь – черствый грубиян, задавака и драчун, которого медом не корми, а только дай поиздеваться над молодыми послушниками. Эта обида его сжала, стиснула, он вроде как и готов признать свою неправоту, но только сквозь стиснутые зубы.