Д: Как же они не устрашились? Они же действительно казнили Божьего сына. До какой же степени там все…
А: …ожесточенно было.
Д: Получается, что лучше смерть, чем своя неправота.
А: Такая ожесточенность в высшей степени характерна для мира людей. В Евангелии есть прямые указания на это. Вы только представьте: узнать, что этот человек воскрес и – что? Раскаяться? Отнюдь! – денег заплатить и приказать молчать:
Д: Получается, что правоверному иудею сложнее?
А: Да. И в ад попасть легче, и в рай сложнее. Вот она – строгость буквы закона. Дело доходит до того, что если по канону положено вот так, а Бог хочет как-то иначе, то исходя из их закона, Он на это не имеет права. Недаром их называют законниками.
Д: А кто этот закон создавал?
А: Он складывался на протяжении веков – обрастал, обрастал, как судно ракушками: слой за слоем, слой за слоем. Потом можно отделить судно от ракушек, – и из ракушек отдельное судно получится. Где-то в сердцевине этих слоев действительно есть живое слово. Было много пророков: и Илия, и Исайя, и Иов. Все это было, но все с веками догматического применения омертвело. И живой дух к появлению Иисуса практически полностью исчез из иудаизма. Закон перестал опираться на живой дух и живое слово, и стал опираться на идею национальной обособленности.
Иисус, будучи Сыном Божиим и имея Божий закон внутри себя, естественным образом не мог быть приверженцем этой мертвой буквы. У книжников и фарисеев возникал постоянный конфликт с Ним на этой почве: то Он кого-то исцелит в субботу, а они Его за это упрекают, что в субботу-де не положено; то грешницу не накажет, что тоже противоречит закону. Поскольку Он был сама жизнь, эти формальные ограничения могли Его только стеснять. И Он их, конечно же, не придерживался. Он в высшей степени находчиво отвечал на их претензии: и в случае с грешницей, и в случае исцеления в субботу. Он напоминал им о том, что обрезание в субботу все-таки делают, что было чистой правдой. В иудейском законе, как и во всяком другом земном, были свои противоречия: с одной стороны, в субботу ничего нельзя было делать, а с другой стороны, мальчика надо было обрезать на восьмой день после рождения. И этим восьмым днем очень часто оказывалась суббота.
Но остроумие не спасало Его от их злобы, потому что все претензии были всего лишь предлогами, неудачными попытками Его «разоблачить». Отмирающее, отжившее всегда ненавидит живое. Оно не может сказать: я ненавижу тебя за то, что ты живое, а я мертвое, потому что оно становится мертвым прежде всего из-за своей гордыни. Вместо этого оно ищет, а потому и всегда находит, формальные предлоги для обвинений в неправоте. Поэтому слова «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков…» – это ответ на те обвинения и упреки, которые Ему предъявлялись.
«…Не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все». Эти строки уже совсем о другом. Здесь мы видим совершенно фантастический отрыв. В начале Он отвечает книжникам и фарисеям, но со слов «…Не нарушить пришел Я, но исполнить» Он говорит уже о глубинном космическом законе, исполнить который Он пришел сюда на землю. Исполнение этого закона происходит до тех пор, пока разворачивается история человечества.
«…Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля…» В этой фразе самое главное – то основание, то представление об этом мире из которого Он произносит эти слова. Что это за основание? Его слова могут говорить только об одном: о том, что и небо, и земля, и вся Вселенная, ее зримая чувственная часть, к которой мы обращаемся, созданы со специальной целью. Исходя из смысла 18-го стиха – с одной-единственной: для того, чтобы исполнилось то, что должно исполниться.
У:
