А: Нет. Это противостояние будет иметь свое совершенно конкретное внешнее выражение: даст ли род homo sapiens начало какому-нибудь более совершенному виду или он окажется тупиковой веткой эволюции. Вот и все.
Д: Интересно, какие формы примет момент перехода.
А: В христианстве есть один ответ на этот вопрос, в буддизме – другой.
Д: Они разные?
А: Конечно. В буддизме перспектива светлая и оптимистичная – там нет такой мрачной эсхатологии, как в христианстве. У христиан мрачность и тяжесть переходного момента – от параллели с земным путем Иисуса. Путь мира повторяет путь Иисуса, поэтому мир должен погибнуть, пасть в когтях Зверя. А у буддистов люди будут постепенно просветляться. Со временем все локи будут освобождаться от томящихся там душ. Сначала освободится нарака-лока* (адская) и будет полностью упразднена, затем прета лока (мир голодных духов) и так далее. И после того, как последняя душа уйдет в нирвану, просветлится, этот мир просто исчезнет, и все растворится в блаженстве.
Но где-то эти две картины мира, эти два ви́дения должны встретиться и слиться. Как и когда это произойдет, трудно сказать. В любом случае наша с вами задача – высвобождение от навязываемых нам ценностей и идеалов и наработка собственного внутреннего опыта. Когда мы таким образом высвобождаемся, мы – пусть даже на такую крохотную частичку мироздания, как наша душа – приближаем завершение этого мира к буддийскому варианту, отдаляя его от Апокалипсиса, торжества Зверя.
Что будет потом? Любопытный вопрос. Появится ли в результате какой-то духовной трансмутации такой человек, который будет абсолютно неподвластен злу, царящему в человеческом обществе? Такой вариант предложили братья Стругацкие22: новая раса людей, которых они назвали «людены» – это существа, обладающие сверхъестественными способностями на уровне буддийских святых: они могут перемещаться по Вселенной, менять свое тело. Эта подраса отпочковалась от человеческой расы. Они ушли в космос, поскольку ни одной точки соприкосновения с человеческими ценностями у них просто не осталось. Такое существо даже мученическую смерть от своих врагов не может принять (и тем самым подвигнуть их на какие-то осознания), – он просто исчезнет в их руках, станет прозрачным. И потому единственная точка соприкосновения – телесная немощь – которая была у святых, перестает существовать. Одновременно с этим исчезает всякая необходимость в контакте.
Это фантастика, а что будет на самом деле, очень трудно сказать. Считайте, что судьба мира в ваших руках.
У: Почему христиане и буддисты так по-разному видят конец мира?
А: Меня всегда интересовали эсхатологические отличия в буддизме и христианстве. Буддисты видят развитие мира как постепенный переход из человеческого мира в мир богов, из мира богов за пределы колеса сансары – таким образом все живые существа достигают нирваны и растворяются в ней. Этот мир становится ненужным, превращается в пустую оболочку, не имеющую никакой ценности, постепенно разрушается, и таким образом, все возвращается в ту пустоту, из которой вышло. В христианстве картина иная: «души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели» (Откр. 6.9.) возопят к Господу об отмщении. И тогда на землю обрушится череда страшных катастроф: то саранча, то мор и голод, то войны, то стихийные бедствия. А потом наступит конец света, – «И звезды небесные падут на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои» (Откр. 5.13). Страшный Суд и прочие малоприятные вещи. Большая часть людей попадет в ад, в раю же окажутся считанные единицы. Что-либо более определенное трудно сказать. Вот такая гигантская разница.
Зачем нужен Страшный Суд? Почему его нет в буддийской картине мира? Мне кажется, я нашел ответ на этот вопрос. Насколько он верен, трудно сказать.
В буддизме нет Страшного Суда по причине того, что там нет подсудимого. Там некого судить. Нельзя же судить иллюзию, к которой иллюзорно привязалось нечто, в иллюзии забывшее, что оно не есть иллюзия. Это же просто смешно.
Д: Да… Отсюда трудно увидеть, что это все только иллюзия. Особенно если смотреть откуда-нибудь из приюта для престарелых или из детдома.
А: Я вчера Даше рассказывал, как обращаться с маленькими детьми в детдоме.
М: А какой у них возраст?
В: От нуля до четырех.
М: Я бы не смогла. Мне так больно, когда им больно… Многие вещи я могла бы пережить, но когда это случается с ребенком, даже не с моим… Как будто чистый маленький родничок взяли и затоптали.
А: Оттого, что ты с этим не соприкасаешься, он не становится незатоптанным.
М: Может быть. Но мне больно смотреть, когда с детишками что-то ужасное происходит. Взрослые уже сами принимают решения и несут за них ответственность, а вот эти крохи…
