А: Боюсь, что нет. Есть у меня стойкое ощущение, что современные люди намного меньше присутствуют в своем теле для того, чтобы до такой степени этой страсти отдаваться. Действительно, в Древнем мире разгул похоти был необычайно велик. Стремление отдаться во власть инстинктов и вести потребительский образ жизни, не связанный ни с каким, даже минимальным, напряжением сознания в Древнем мире было настолько велико и сильно, что его разрушительное воздействие на самого человека надо было как-то ограничить. Человек был гораздо более телесным, гораздо более зависимым от телесных импульсов. Тело было гораздо ближе к душе, к психике, но и душа была ближе к телу. Для того, чтобы понять, о чем идет речь в 32-м стихе, имеет смысл ознакомиться с бытом и нравами Древнего мира. В Древнем Риме, Греции, Иудее, так же как и везде в те времена, торжество похоти было настолько всеобъемлющим, настолько разнузданным, не имеющим никаких нравственных или социальных ограничений… Я говорю именно о перегибах, о погружении в разврат и о жадном стремлении толпы этому отдаться. В Помпеях публичные дома встречались на каждом шагу. Важно то – и это хуже всего, что люди отдавались этим страстям без сердечного чувства – просто потребительски, из желания получить физиологическую разрядку: насладиться юным телом рабыни, даже не подумав о ее желании или чувствах. На сексе можно просадить не только родительское состояние, но и всю накопленную благую карму и родиться в следующей жизни насекомым или растением – вот в чем самая большая опасность безудержного разврата. Восточные культуры сильны тем, что им известны способы работы с этими сексуальными энергиями, с их преобразованием и трансформацией. В христианской традиции решили, что с телом вообще не надо работать, от него нужно просто отказаться. Я не до конца понимаю, почему так случилось. Ведь в Древней Греции, как и в Древнем Риме культ тела был очень развит: были, например, и специальные места для тренировок,
М: А Сократ-то толстенький.
А: Но он обладал потрясающей выносливостью. Он очень отличился при битве у Саламина – бесстрашием и отвагой. В чем причина такого отрицания тела, передавшегося по наследству, как проклятое родимое пятно, через всю христианскую традицию, я до конца не разбирался. Эта тема находится за пределами того, чем мы сейчас занимаемся. В течение всей своей истории христиане сурово преследовали любые попытки заниматься телом и обращать внимание на его потребности. Мы – я, Даша, Вероника – прочувствовали отрицание православием телесных нужд на собственном опыте во время нашего пребывания на Валааме. Даша потом жаловалась на крайне нездоровую традицию – и я согласен с ней – стоять в течение всей службы. Знаете, что об этом говорят батюшки? «Когда ты стоишь на службе православной, то считай, что ты стоишь перед Богом на Страшном Суде. А ты можешь представить себя на Страшном Суде сидящим? Не можешь? Вот! Каждую службу нужно стоять перед алтарем, потому что церковь уподоблена кораблю, на котором все спасаются».
М: Нездоро́во не только то, что люди стоят. Нездоровыми получаются и взаимоотношения с Богом – раз они основаны на страхе. Ведь сесть человек не решается из-за страха.
А: Вот что интересно – если поглубже погрузиться в эту ситуацию, то она становится понятнее, исходя из христианского взгляда на мир: вся наша здешняя жизнь рассматривается как малозначительная прелюдия к жизни вечной. Здесь нет ничего ценного, ничего глубокого, и все, на что можно эту жизнь употребить, – это лишь подготовка и, самое главное, получение благоприятного ответа на Страшном Суде. А сама по себе она никакой ценностью не обладает.
В: Валаам удивительно красивый остров. Меня поразило то, что монахи его совсем не знают, они дальше монастыря не ходят.
Д: У них времени на это нет, наверное.
А: Это, конечно, основная причина: монашеская жизнь, действительно, трудна и переполнена послушаниями. Но с другой стороны, им это и в голову не приходит. Ты знаешь, Даша, у монахов есть такие дни, когда свободного времени много: например, Красная Седмица после Пасхи – в это время службы даже в монастыре очень коротки – по два-три часа в сутки. И при этом в праздничные дни не нужно работать. Но вы там на лесных тропинках монаха, действительно, не встретите. На мой взгляд, 32-ой стих очень тесно связан с таким до крайности пренебрежительным, презрительным и глубоко аскетичным отношением к этой жизни: все ее радости, все ее краски, вся ее глубина оказываются всего лишь соблазном, который надо отринуть для того, чтобы устремить свою душу к высшему.
