Может просто людям стыдно и страшно признать, что они всего лишь игрушки в руках неведомых сил, играющих ими, как дети своими куклами. Людское тщеславие не позволит считать себя безвольной куклой, нет, мы ведь не грошовые игрушки, мы ведь привыкли думать о себе как о венце творения, бесценных экземплярах, как о подобие Бога. Ничтожества с манией величия, нашедшее самый легкий и возможно единственный выход: если ничего не можешь изменить, тогда соври. Прежде всего – себе, а когда ты сам поверишь в свою выдуманную реальность, в нее поверят и окружающие. Закутайся в это теплое, уютное покрывало, сотканное из лжи и иллюзий, оно скроет тебя от мира, а мир – от тебя. И тогда будет не так страшно, не так стыдно. Люди привыкли врать, особенно себе, и когда эти неведомые силы вдруг решают сорвать с человека это волшебное покрывало, больнее всего бьет именно правда о себе.
Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Антона, пока он искал монету, сначала нервно перебирая содержимое портфеля, потом – нарочито медленно и спокойно. Если не найду ее, выброшу портфель целиком, решил он, но не сдамся, не позволю этой гадине и дальше высасывать из меня жизнь. И в ту же секунду нашел ее. Вот и подтверждение моих мыслей, подумал Антон, когда пальцы сомкнулись на круглом металлическом предмете. Он мог поклясться, что секунду назад ее там не было, он ведь не раз и не два уже заглядывал в эти папки и за них.
– Играешь со мной? – спросил Антон, доставая монету, в вечернем свете она ничуть не потускнела, как будто излучала собственный свет. И, учитывая, сколько сил она уже высосала из него, Антон не исключал такую возможность. – Недолго тебе осталось.
Он поставил портфель на землю, зажал его ногами и потянулся к трубе. Говорить прощальную речь он не собирался, в его планы входило просто избавиться от этого адского подарка как можно быстрее. Надеюсь, ты там сохнешь от голода, подумал он, когда его пальцы нащупали край трубы, начнешь чахнуть, может, даже покроешься ржавчиной. Он знал, что золото не ржавеет, но и монеты не жрут людей.
И снова его рука замерла. Нет, ели уж он решил спрятать ее как в сейфе, то должен сделать еще кое-что. И хотя ему не хотелось и забота тут была явно ни при чем, Антон потратил еще пару минут на то, чтобы вытряхнуть из одного файла бумаги и завернул монету в него. Это был тот же голос интуиции, а времени и сил спорить с ним, у Антона уже не было. Завернув монету – теперь она выглядела как подарок, не хватало только ленточки – он сунул ее в трубу, даже не глядя. Никаких прощальных речей или взглядов, только не с тем, что отравляло тебе жизнь. Пластик противно зашуршал, касаясь проржавевших стенок трубы, у Антона даже мурашки побежали по коже, но он не остановился, затолкал монету как мог глубоко и, не веря, что это правда произошло, отпрянул от трубы, как будто там жили тролли. Нет, тут же подумал он, там теперь живет кое-что пострашнее.
Радость захлестнула его, как океанский прилив, ему хотелось петь, танцевать, бежать по рельсам до самого дома… но все это мог сделать потом, когда немного восстановит силы, наберет вес. Теперь он мог все, все, что пожелает. А желал он теперь многого, то, что раньше казалось пустым и неинтересным, вроде обычной прогулки по городу или парку, теперь стало самым увлекательным занятием на свете. Черт, да просто просыпаться утром, сладко проспав всю ночь, а потом бежать на поезд, вдыхая свежий воздух полной грудью, а не тащиться, как зомби, и часто дышать, потому что легкие отказываются наполняться кислородом.
– Свободен, – прошептал он, – я свободен!
Он откинул голову и улыбнулся вечернему небу, понимал, что теряет время, но в эту секунд не было ничего важнее. Теперь он понял киногероев, почему они в самые критические моменты вместо того, чтобы бежать или прятаться, начинали целоваться. Иногда ты стоишь на грани, подумал Антон, на лезвие ножа, и тогда время замирает, давая тебе эти пару секунд, но лишь на поцелуй или улыбку. Может потому, что на самом краю нет символов сильнее.
