Мимо пролетали мрачные улицы пригорода, и чем дальше от центра, тем мрачнее становился пейзаж за окном. Низкие черные тучи тоже не добавляли картинке оптимизма, но Антону нравилась погода, она точно отражала его настроение. Но рано или поздно, дождь прольется, думал он, провожая глазами тяжелые темные громадины на небе, и оно снова станет голубым, и засияет солнце, а вот в моей душе… В его жизни тучи, похоже, останутся навечно, пока не затопят его дождем из болезней и неудач, наподобие библейского потопа. Но что я-то такого сделал, рассуждал он, пока такси мчалось по вечерним улицам, пересекая районы, где жизнь, кажется, была такой же мрачной, как мысли Антона. Чем я так провинился, думал он, что никак не могу избавиться от проклятия?
Три дня он метался в лихорадке, плохо помнил, что делал и что говорил, и совсем не помнил, как Рита и Аннета оказались в его квартире. Должно быть, в его воспаленном мозгу запикал датчик смертельной опасности, включился аварийный резерв, и он сумел позвать на помощь. От трех прошедших дней остались лишь обрывочные воспоминания, в которых реальность смешивалась с кошмарами и видениями. Он помнил, как проснулся ночью после того, как выбросил проклятую штуковину, помнил, как в темноте брел на кухню, помнил, как ждал в кресле рассвета, а дальше – туман. Вроде бы он просил пить, и красивая женская рука, такая заботливая и такая божественно прохладная поила его, придерживая голову. Чья это была рука, Риты или Аннеты? Он не знал, да и не важно это было, что имело значение, так это вода, холодная и живительная.
Тогда он не думал о том, кто эти люди вокруг и как они попали в его квартиру, в сумеречной зоне свои ценности, как например прекрасная роза, выросшая вдруг на покрывале прямо возле него, он мог поклясться, что не видел ничего прекраснее. Ее лепестки были красными, как кровь, но они блестели и переливались, как будто были покрыты алмазной пылью. Он помнил, как хотел сорвать розу, но рука раз за разом проходила сквозь нее, тогда он просил обладательницу заботливых рук помочь ему, но слова почему-то превращались в кашу и теряли смысл, он сам не понимал, что говорит и одновременно точно знал, что просит сорвать розу.
Были и кошмары, какой-то черный и мохнатый карлик смотрела на него из кресла, иногда хитро подмигивал, как будто говорил: «знаешь, приятель, сейчас они уйдут, и мы классно повеселимся. Я давно уже жду». И тогда Антон пытался прогнать его, пытался сказать, что там в кресле сидит странное и страшное существо, хотел попросить не оставлять его наедине с этим карликом… А потом он проснулся от того, что карлик сидел на нем и душил, сжимая горло мохнатыми и на удивление сильными пальцами. Возможно, Антон кричал, возможно, его крики спугнули демона.
Те три дня разбились на осколки, и сложились в какой-то безумный калейдоскоп, смотреть в который Антону совсем не хотелось. На четвертый день он проснулся, когда багровый закатный свет заливал комнату, голова гудела, все мышцы болели и ныли, как будто эти три дня его кто-то безжалостно избивал, а во рту было суше, чем в пустыне. Но он был в сознании, он был собой, никаких карликов, никаких роз. Только он и реальность.
Закат пылал над городом, и Антону вдруг нестерпимо захотелось увидеть его, три дня в параллельном мире, где вещи не имели четких очертаний и форм, а реальность иногда становилась жидкой и просто стекала куда-то во тьму, заставили его почувствовать тоску по обыкновенным и привычным вещам. Он попытался сесть, но силы покинули его вместе с лихорадкой, казалось, вместо мышц остались ветхие лохмотья, отчаянно протестующие против любых нагрузок. Я останусь прикованным к постели, подумал в ужасе Антон, понимая, что это был бы логичный финал его истории, и одновременно ощущая, как к горлу подкатывает паника. Он не хотел кричать, чувствовал, что накричался за последние сутки и, возможно, для криков еще буду поводы, а в тот момент он глубоко вдохнул и начал прислушиваться к своему телу. Нет, парализованным он не был, уже хорошо. Руки и ноги слушались его, просто им не хватало сил выполнить все команды мозга.
Он сумел сесть только с помощью Риты, говорить тоже было сложно, и на большее, чем слабый шепот он оказался неспособен, но это были связные и осмысленные слова.
– Закат, – прошептал он, протягивая тонкую бледную руку к вошедшей Рите, – я…хочу… посмотреть…
Он видел испуг на ее лице, понимал: она думает, что он снова бредит, поэтому попытался улыбнуться, и она поняла.
