Но тоже покер-фейс сделал, не хуже этого сыскаря, надворного советника.
— Поздравляю, — говорю, — с повышением. А насчёт потери памяти могу пояснить. Взрыв поезда у нас недавно случился, слыхали небось? Кто на перроне был, все, почитай, полегли. Мне повезло, жив остался, контузило только. Да вот незадача — провалы в памяти. Как отрезало. Видите — даже вас не узнал.
— Даже меня… — сказал его высокоблагородие. — Вот оно как, значит. И от службы тебя не отстранили…
Я голову опустил, типа стыдно признаваться. Говорю:
— Так я не сказал никому. Службе не мешает, а работать кто будет?
Его высокоблагородие лицо скривил в улыбке, не понять — то ли одобряет, то ли сердится. Но тут коляска наша остановилась — приехали.
Хороший район оказался, куда мы прикатили, солидный. Дома один другого выше, тут колонны, тут портики, там финтифлюшки лепные… Одно слово, богач на богаче, и богачом погоняет.
Вышли мы возле одного такого дома, а там уже полиция. Городовой нас встретил, проводил наверх.
На лестнице к нам дама кинулась, вся в слезах. Ну, как дама — девица. Молодая, симпатичная, одета хорошо. Видно, из местных, из богатеньких.
Кинулась к сыскарю Суркову на грудь, рыдает:
— Ах, вы наконец пришли! Я вас запиской вызвала, так ждала, что же вы так долго… — и носом хлюпает изо всех сил.
— Примите мои соболезнования, такая потеря… — Сурков отвечает, эдак с сочувствием. — Как это случилось?
— О, это так ужасно!.. — барышня аж заикается, давится слезами: — Бедный папенька… Доктор, пристав, околоточный… все говорят — самоубийство… Ик. Ик. О, нет, я не верю!
— А матушка ваша где? — спрашивает Сурков.
Девица в платок высморкалась, ответила:
— Бедная матушка в беспамятстве лежит, она была на службе… когда узнала.
Суров покивал, типа понял. Я не понял, на какой службе может быть жена покойника, богатая дамочка, но спрашивать не стал. Ещё подумает его высокоблагородие, что я совсем кукухой поехал от своей амнезии.
Сурков девицу успокоил маленько, велел оставаться внизу. А мы с ним поднялись в квартиру, где лежал покойничек.
Зашли — богатая квартира. Светлая, большая, мебель вся из себя солидная, хорошей тканью обитая, картины на стенах. Несколько комнат мы с ним прошли, везде полиция суетится. В мундирах и штатском. На Суркова глянули и отвернулись — узнали. Задерживать нас никто не стал. Так мы с ним до кабинета и добрались.
Ошибочка вышла — покойник не лежал вовсе, а висел. В петле. Когда мы зашли в кабинет, его как раз снимали. Неприятное зрелище, прямо скажу. Как будто не человек за шею подвешен, а большая курица. Рядом стул валяется, хороший такой стул, крепкий. Видно, покойник, когда вешался, ногой его откинул.
Сняли тело, положили, рядом врач, несколько полицейских в штатском суетятся.
Покойник солидный мужчина оказался, немолодой, в домашнем халате, под халатом — брюки и белая рубашка. Видно, на службу собирался, да так и не пошёл.
Лицо жуткое, глядеть тошно. И вроде как знакомое…
Да ёлки палки! Это же Лобановский! Ректор железнодорожного института. Тот самый, с которым я недавно в клубе Джентльмен виделся. Он ещё меня про инженера Алексеева спрашивал, в целях некролога. Хотел мне что-то сказать, важное, да помешали… Теперь уже не скажет.
Один из полицейских, пожилой такой, в сером пальто, всем указания даёт. Главный здесь. Сам роста небольшого, обычный человек, пройдёшь мимо и не заметишь. На лице бакенбарды пушистые, старомодные. Но все к нему с уважением, сразу видно.
Сурков поздоровался, пожилой кивнул. Подошли мы поближе. С покойника петлю как раз сняли, врач рядом на корточках возится, смотрит.
— Ну что? — пожилой сыщик спрашивает.
— Типичная картина, — отвечает доктор. — Никаких сомнений, самоубийство. Но, конечно, надо сделать вскрытие. Тогда уже будет заключение как положено, по всей форме.
А я стою, смотрю вокруг, в голове мысль крутится: опоздал! Опоздал я. Если бы по девкам да по кабакам не мотался с кузеном своим, сейчас бы Лобановский был жив. Он ведь мне сказать что-то хотел, важное. Но не сказал. Испугался чего-то. А теперь поздно.
Огляделся я по сторонам — повнимательней. Кабинет солидный, стол под зелёным сукном, шкафы с книгами до потолка, кресла удобные, большие окна, на окнах тяжёлые занавески.
На столе знакомое пенсне, под ним листок бумаги. Листок весь в чернильных кляксах — наверняка предсмертная записка. Буквы неровные, строчки кривые.
Я к столу шагнул, прочитал.
