— Это дуже просто, доню, — говорил он ей. — От слухай менэ! Значала тоби надо вспомянуты тот путь, якый надо преодолеть. Вспоминай на нём усё до мелочи. На особицу — развилки та повороты, переправы через речки, подъёмы чи спуски. А главное — вспоминай все отметины на пути — сёла, там, хаты на отшибе, мельницу та дерево приметное, аль пугало на чьей-то бахче.
— А дорогу надо помнить, батько? Вы не сказали про цэ. Широка она, чи узка, а можэ ще где и с каменюками, — с интересом спросила Прасковья, которая теперь только так, по заметкам, и ходила. — Я, к примеру, колы иду, завсегда примечаю. Шоб знаты — где опосля смело бежать можно, а где и ногу собьёшь или споткнёшься.
— Не доню, це тоби не трэба, — усмехался Фома. — Ты ж не ногами бежать будэшь.
— Як, не ногами? А чим?
— Лететь, яко птица, доню. Потому как ежели ногами, та ще о кочки спотыкаючись — то тэбэ и пеший обгонит. Не говоря уж о конном. А ты должна вперёд всех успеть. К примеру — депешу надо передать, шо враг идёт. Или шо на твой кордон черкесы напали и шо казакам срочно пидмога нужна. Тут уж, доню, чем быстрее ты долетишь, чем швыдче метнёшься, тем скорше врага победишь. И своих казаков спасёшь. А то и станичников.
— А, спасать? Казаков? Так, батько! — оживившись, воскликнула Прасковья. — Я зараз во всём разберусь! Говорить, батько, шо щё надо, шоб успеть метнуться?
— Шо надо? Та нычого! Вот это всё, донюшко. Представила — развилки, повороты, меты — собрала на нём своё внимание — только ничого не пропуская — и вперёд. Вот эдак, на цыпочках, умом приподнялася и — полетела, — изобразил он чуть не балетную позицию. — Бежишь соби, не оглядаясь, и даже не думая, где ты. И верь, шо ты уж на месте. А колы доберешься та весть передашь, вот тогда внимание и расслабь. Дело сделано.
— А если с конём? Можно? Тако ж ще быстрийше, мабуть? — прищурилась девочка. — Получиться — на цыпочках?
— А як же ж, — усмехнулся Фома. — Шо ж за казак без коняги? Но это опосля, доню. Зараз ты коня умом не осилишь — малая щё. Силёнок не хватит двоих тащить. После, як подрастёшь, тогда научу. Полетишь на коне, як птица.
— Я попытаюсь зараз поближе метаться, батько. Там — в сарайку к корове, — загорелась идеей Прасковья. — Дорогу я знаю. Или ще — на край огорода, за морковью.
— Давай, доню, учись, — согласился Фома. — Опосля, як вернусь, покажешь мэни.
И ведь показала.
Когда Фома вернулся домой на передышку и дал добро на показ — исчезла с его глаз и тут же появилась с пучком морквы.
Молодец, девка!
Только потом жаловалась:
— Я, батько, не сразу, по трохи научилася. Два дня пыталась — всё не выходило. То у плетня застряну — дорогу забуду, то с огорода назад плетусь. Потому как — приметы перепутала и задом наперёд их запоминала. Сбивалась. А потом нычого — усё вышло. Но это ж очень близко, батько — огород, корова. А як же я смогу и далеко запомнить всё?
— Надо, доню, всё запомнить, — нахмурился батько Фома.
— Добре! Я постараюсь. Хоть цэ и тяжко, но я научусь цому — не сбиваться.
— Так и надо! Николы не сдавайся, доню! — одобрил казак.
— И я буду потом, як вы, батько, летать?
Он её расцеловал и сказал:
— Обязательно будешь! Иным казакам на такое, шо ты зробыла, и полгода мало. А ты — за недилю.
А теперь, коли уж ты такая быстрая, я буду учить тебя, как стать невидимым, — заявил он.
— Правда? Как в шапке невидимке?
— Щё лучше! Шапку ще доставать надо, а твоя голова всегда при тебе. Её береги, доню.
— Как это — голова?
— Очень просто, доню, — говорил он. — Мысль она ще лучше волшебной шапки. Перво-наперво — не смотри в очи тому, от кого ты ховаешься, хочешь спрятаться. И вовсе о нём не думай. Вторэ — представь соби, шо ты того же колера, шо и трава, дэ ты лежишь. Взгляни на сэбэ со стороны и бачь тики траву чи куст. Аль стенку, дэ стоишь. Нэ чуй соби чоловиком. Будь ветром, чи воздухом…
Он ещё долго ей втолковывал про всякие мысли, но Прасковья всё никак не могла поверить, что это работает. Как? Просто подумал — и тебя не стало? А куда ж делся?
Тогда Фома, терпеливо вздохнув, сказал ей:
— Пидемо, доню, до колодца. И я тоби покажу, як быть невидимым. Бери вёдра.
И, взяв коромысло, вышел из хаты.
Прасковья, бренча вёдрами, вприпрыжку помчалась вперёд него к колодцу. Она знала, где на дороге крутой спуск и где камушек торчит, потому бежала смело. Но вот она услышала, как навстречу скрипит что-то. Судя по звуку и размеру движущегося навстречу ей пятна, это вёз сено на ручной тележке батькин кум Ермолай. Он сегодня на кордоне дежурным, а его сын, на единственном их верховом коне, был в дозоре.
— Здоровьичка вам, дядько Ермолай, — сказала Прасковья. Вернее — мальчик Проня с привычной всем повязкой на глазах. — А мы тут с батей…
— Здорово, Пронька! Ты кажи свому батьке, шоб вин до мэнэ зайшов. Дило е, — чуть приостановившись, приказал ей Ермолай.
И заскрипел, помчав свою тележку дальше. Про то, какое у них дело, Прасковья и так знала — выпить горилки да за баталии вспомнить. А вот почему он сам ему этого не сказал?
— А, так вин вот он… — растерялась Прасковья.
