Но, оглянувшись, никого сзади не увидела. То есть — не почувствовала даже своим третьим глазом. Да и никакого пятна, какие от людей бывают, позади не было. Но почему ж тогда дух от ядрёной батькиной махорки так хорошо слышен?
«А, так вон оно что! — подумала она. — Он шёл-шёл, а потом назад вернулся. Мабуть, забыл шо-то. Хотя нет — коромысло ж вин взял», растерялась Прасковья.
И вдруг она сообразила, в чём дело — он же стал невидимкой!
— Батько! — крикнула она. — Я знаю, шо вы тут! Махрой от вас наносит!
И, шагнув в нужном направлении, уткнулась носом в его бок.
— Вот ведь глазастая! — рассмеявшись и вновь откуда-то появившись пятном, будто из воздуха, сказал Фома. — Сколько разив зарекался — бросить цэ погано курево! Хотел даже на побывке не баловаться! Но в рейдах и засаде я — ни-ни, ни цыгарки! Там усим казакам смалить курево запрещено. Дым та огонёк любую засаду спалят. А щё — хруст веток под ногами и шуршание травы. Ходи как кот, доню. Он идёт — ни едины травинка не шелохнётся. И обувь подходящую обувай — без каблуков.
И что-то ещё рассказывая, направился к колодцу, Прасковья, внимательно слушая — за ним побежала.
Прасковья всё запоминала, что батько рассказывал. Много потом на практике проверяла. И вскоре научилась и этой уловке — быть невидимой и неслышимой. А чтобы проверить, что всё получилось — во двор к соседу Ермолаю пробралась, когда он там под навесом с сыном ужинал. А они её даже и не заметили. И ещё — по улицам ходила так, что ни одна собака её не почувствовала, не то, что люди. Благо — к куреву тяги она не имела и махрой от неё не наносило. А чтобы в очи никому не смотреть, так это самое лёгкое — повязка у неё всегда на глазах.
Батько Фома много ещё чему Прасковью научил.
Глаза отводить, бою без рук, приёмам всяким, и в точки нужные человеку ударять. И даже заговорам научил. Оказывается, что всех можно заговорить, даже змею. Но с человеком сложнее — он опаснее, но и с этим она справилась. А ещё — лечить уначил: кровь заговором останавливать, вывихи вправлять, раны перевязывать и лихоманку травами пользовать. Ничего во всём этом сложного не было. Главное — усердие и упорство. Когда батько бывал на побывке, то рассказывал Прасковье да показывал всякие приёмы и уменья. А вернувшись, проверял науку. Она всегда справлялась. И ещё он её языку чеченскому обучил, традиции разъяснил, про веру их бусурманскую, тоже Бога почитающую рассказал. Сказал — врага надо уважать и обычаи знать.
И Пронька стал лучшим пластуном на всю станицу. Донесение, метнувшись, доставить — в полдня, там где трое суток требуется — пластунёнок Прошка. Языка добыть в аулах аль подслушать о готовящемся набеге — Пронька. От погони иль засады отбиться — легко. Всё легко удавалось молодому пластуну Прошке. А то, ка он с десятком противников один справился, когда на кордон напали — с помощью бесконтактного боя, который Прасковья освоила в совершенстве — стало притчей во языцех. Вернулись на кордон, а там — худенький парнишка без единой царапины и — повязанные черкесы с шашками и пищалями. Ни один не успел выстрелить. За то станичный атаман Андрей медаль Прошке от войскового атамана выхлопотал да шашку именную.
И всё бы ладно. И далее казачью службу Пронька нёс бы на славу. Да его женская сущность вдруг проявила себя слишком явно. Уж очень красивой и фигуристой девкой однажды стала Прасковья. И прятать это больше не было никакой возможности.
Эта новость, как разрыв бомбы в заводи, разнеслась по станице. Баба пластун? Такого ещё не бывало. Это ж унижение высокого звания казака!
Атаман срочно собрал станичный сход. Чтобы осудить Фому и его дочь, совершивших столь невиданный обман обчества за нарушение святых казачьих традиций.
Бабе место у печи — с горшками, да у люльки с младенцем! А казаку — с оружием в руках их защищать. Спокон веку так было.
Отнять у охальников именное оружие! Отправить их бахчу от ворон сторожить!
Но всё пошло совсем не так, как хотелось атаману Андрею.
Когда народ собрался, пластун Фома — во всех регалиях и парадной форме — вышел на центр станичной площади, где разбиралось это дело, и сурово заявил:
