это-то зачем, подумал Харальд, не двигаясь с места и исподлобья наблюдая, как его обступают люди, светившиеся синим. Неужто кто-то из богов успел заблудиться? Или еймдаль, хозяин рога, хочет начать битву с драконом непременно под звук рога? Небось и висы складывает время от времени, как Свальд…
Тонкие черные губы дракона изогнулись в глумливой усмешке.
Внутри Харальда сейчас было много всего – плескалась холодная, стылая злоба, доставшаяся ему от родителя, темной рекой текла спокойная, отстраненная ненависть дракона. Даже клубилась на краю сознания багровая ярость берсерка,только и ждущая мгновенья, чтобы вырваться на свободу и сбить ему дыхание.
Подбежавший к аральду бог нагнулся и потянулся к копью, зажатому в его правой руке. Сверкнул белыми искрами черный пояс…
И Харальд рванулся вверх. Рявкнул, взмывая в воздух и глядя на синие силуэты:
– Всем тем, кто залез в чужое тело здесь, в моем мире…
Сердце вдруг застучало, перед глазами скользнула алая тень.
Дар Одина пытается взять верх над драконом, сообразил аральд. Берсерк рвется наружу!
И вспомнил Сванхильд – словно щитом ею прикрылся. Сванхильд, спящую на его ложе в Йорингарде. Сомкнуты ресницы, на губах зацеловано-алая тень. На плече тяжкий след от его поцелуя…
– Всем, кто влез в чужое тело – пусть станет ядом воздух Мидгарда! – заорал аральд, пригнув голову и глядя на богов. - Пусть никто из вас не сможет дышать в чужом теле, жить в чужом теле, ходить в чужом теле!
Снизу ударило холодом. Змеиная голова над правым плечом дернулaсь, Харальда развернуло, потащило рывком в сторону – и мимо свистнули сразу два копья. Внизу кто-то захрипел. Кто-то сбивчиво крикнул:
– Нъёрд!
А Харальд, раскидывая руки, заорал:
– К Хели ваш Брисингамен! В Хельхейм! Чтобы…
Внутри вдруг полыхнуло все. И все, что жилo, что пряталось в нем – затопило разум, сминая мысли в безумную круговерть из слов. Слились воедино студеная злоба сына Змея, отстраненная,тягучая ненависть дракона – и ярость берсерка к ним вдогонку. Багровая тень накрыла весь мир…
Но в багровом мареве Харальду почудились палаты, сводами упирающиеся в небо. Неведомые дворцы встали перед ним, словно наяву. А рот внезапно обожгло жгучим холодом – совсем как тогда, когда он коснулся Одина перед воротами, попробовав конунга всех богов как жертву…
В следующее мгновенье багровое видение погасло. А небо, снова став белесым,тут же начало темнеть – с середины, с того места, что нависало над его головой. Тьма проклюнулась пятном, стремительно расползлась во все стороны.
Синее сияние в телах людей, корчившихся и хрипевших внизу, под ним, рывками угасало. Боги покидали этот мир.
И Харальд вдруг рухнул на окровавленные сугробы. Пробил ледяную корку, уйдя в них по колено. Покачнулся подрубленным деревом. Перед глазами все почернело. Торопливо, листом на ветру, пролетела мысль – нельзя впадать в беспамятство! Нельзя! Сванхильд ждет…
Но было уже поздно. Ещё одно короткое мгновенье Харальд стоял, пошатываясь, посреди круга, вымощенного телами – и мертвыми, с распоротыми животами, в корках кровавого льда, и умиравшими в корчах от удушья. Перекрикивались воины Ингви, стоявшие далеко от этого круга. Угрюмо, настороженно молчали те, кто оказался поближе.
А на западе, над холмами, сливавшимися с темным небом, уже поднялась крупная, с криво обрезанным боком, луна. Повисла обломанным с краю серебряным щитом. До полнолуния осталось пять дней…
Харальд, хрипло выдохнув, упал. Он больше не был драконом – в призрачном лунном свете коа его белела.
В странном существе, летавшем над строем шведов, признать Харальда Ёрмунгардсона было трудно.
Но Свейн, бежавший впереди, своего конунга все-таки признал. Ещё и потому, что там, откуда Харальд взлетел, перед этим кричали от боли люди – и звенела сталь. А затем шведы бросились врассыпную. Дело знакомое, Ёрмунгардсона враги всегда так встречали…
К тому же над плечом угловатой фигуры, освещенной светом вышедшей луны, поднималась змея, различимая даже издали. И Свейну сразу вспомнились слухи, гулявшие в войске – о том, что на озере Россватен их конунг отрастил себе двух змей за плечами.
Правда, сейчас змея была лишь одна. Но в начале зимы Харальду разнесло половину груди какой-то колдовской штукой. Свейн и об этом вспомнил.
– Наш конунг там, у реки! – заoрал хирдман, выхватывая меч.
Сталь, заботливо смазаная жиром перед походом, легко выскользнула из ножен.
Вдали перекликались люди Ингви. Потом человек в небе рухнул вниз.
– Коунг там! К нeму… – Свейн надсадно закашлялся.
Но ярл Огер, успевший отстать и бежавший теперь сзади, за спинoй Свейна, его поддержал:
– Вперед, парни! Наш конунг уже пьет свой кровавый эль! Ещё немного – и мы тоже попируем! Вся Упсала будет на три дня вашей!
– Харальд конунг! – радостно заорали те, кому хватало дыхания и дурной удали на крики.
Однако большая часть мужиков бежала молча – люди берегли силы для драки. До шведов оставалось уже меньше половины полета стрелы…
