– Ах, Павел Александрович, Павел Александрович, – сокрушенно покачал головой Дубровский. – Занесло же вас на эти галеры! Я все-таки старше вас, поэтому позволю себе высказаться. Вот что… Если бы не книги Анны Ярославны, я бы сказал так: вольному воля. Со своим уставом в чужой монастырь не лезьте, сказал бы я. Могут не простить. Хотят сжечь – пусть жгут! Но это, – он кивнул на стол, заваленный фолиантами, – сгореть не должно. Никак не должно!.. Какой суммой вы располагаете?
Поль Очёр помял юный подбородок.
– Большой.
– Я понимаю, что большой. Насколько большой?
– Очень большой, Петр Петрович, – он мелодраматично вздохнул: – Чего греха таить, папенька добр ко мне.
– Выкупите эти книги у них. А коли вы называете этих господ своими друзьями, начните с просьбы. Скажите: подарите мне эту библиотеку. Вам-то она зачем? Тут глаголица, кириллица да черты и резы? Вы ни одну из этих книг в жизни не прочтете. – Дубровский поймал взгляд молодого человека. – В нашем посольстве знают, что вы передали господам революционерам немалую сумму, вот пусть и отплатят вам благодарностью. Сделаете так, как прошу, Павел Александрович? Россия вам за то век благодарна будет! А книги эти мы в подвалы нашего посольства перевезем. И с дипломатической почтой отправим на родину… Так сделаете?
– Сделаю, – кивнул Строганов.
И он сделал. Киты революции не возражали, чтобы их чудесный мальчик, их золотая антилопа забрала всю эту рухлядь на тарабарском языке себе.
– Конечно, забирайте, гражданин Очёр, если вам так хочется дышать пылью, – на очередной пирушке сказал мудрый Максимилиан Робеспьер. – А вас не слишком увлекла эта работа библиотекарем? – спросил он и взглянул на Марата. – Может быть, пора на улицы?
– Помните, товарищ Очёр, никакие книги не должны встать между вами и революцией, – кивнул пламенный Марат.
– Я все равно сожгу их, – пообещала Теруань де Мерикур. – Освобожу моего Попо! Твое сердце должно принадлежать только мне и революции!
Но сжечь древние книги экстравагантной революционерке не удастся. Уже скоро библиотека Анны Ярославны в надежных сундуках перекочевала в русское посольство в Париже.
Но жалоба на выходки молодого Строганова, якобинца и вольнодумца, уже летела по Санкт-Петербургу.
А тут еще случись конфуз! Павел Строганов, Шарль-Жильбер Ромм и компания отправились хоронить старого слугу Попо – швейцарца Клемана. Тот не выдержал неистовых картин французской революции, затосковал по родному Граубюндену и отдал Богу душу. Атеист Ромм настоял, чтобы старика похоронили без священника. Надо сказать, он и своего ученика старался превратить в такого же безбожника, каким был сам. Молодой Строганов не стал настаивать. К тому же Клеман был протестантом. В эти дни и католического пастыря найти было сложно – все попрятались! А с пастором дело и совсем было худо. И на католическом кладбище похоронить несчастного Клемана было нельзя. А до Граубюндена далече! Вот его и похоронили в саду.
– Как собаку закопали, – сказала старая кухарка. – До чего дожили! Помилуй нас, Господи!
– Бога нет, – категорично сказал ей Ромм. – Это предрассудки, старуха!
Кухарка осуждающе покачала головой и скрылась от греха подальше. Ведь хоронили слугу революционеры, и большой толпой! А тут Поль Очёр еще и зачитал эпитафию. Она-то и стала бомбой! А подпись Павел поставил двойную: «Поль Очёр (Граф Павел Александрович Строганов)», потому что старик-слуга ненавидел безбожный псевдоним своего любимца и в гробу бы переворачивался до Страшного суда. Эпитафию Павел положил на могилу, под камень, а ее украли. Она и попала в руки журналистам. И весть о подложном Поле Очёре, первом библиографе новой Франции, разнеслась стремительно и точно так же полетела за границу.
И к Александру Сергеевичу она прилетела, – но отец сынка завсегда простит и спишет его проступки на юность! – и повыше добралась…
Весть о русском графе, принимающем во французской революции самое непосредственное участие, уже ядом пропитала эфир Зимнего дворца. Ведь Екатерина Петровна следила за событиями во Франции! Следила и вспоминала Пугачева! Седые волосы у нее появились после той русской революции…
Одним словом, императрица была в гневе.
– Да что они, Строгановы, совсем страх потеряли?! – Она даже сжала добела холеные руки в перстнях, когда получила очередную депешу о выходках юного графа. – Державу мне попортить хотят?! Так и передайте старику Александру Сергеевичу: высочайшее терпение мое не без предела!
Громами и молниями покатилось письмо Екатерины Второй от 24 августа 1790 года через весь Петербург. Отголосок депеши должен был уже скоро ударить прямо по темени старого графа Александра Сергеевича Строганова, большого любителя учителей-французов.
Императрица писала:
