«Читая вчерашние реляции Симолина из Парижа, полученные через Вену, о российских подданных, за нужное нахожу сказать, чтоб оные непременно читаны были в Совете сего дня и чтоб графу Брюсу[29] поручено было сказать графу Строганову, что учитель его сына Ромм сего человека младого, ему порученного, вводит в клуб жакобенов, учрежденный для взбунтования народов противу власти и властей, и чтоб он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил, ибо он, граф Брюс, того Ромма в Петербург не впустит. Приложите сей лист к реляции Симолина, дабы ведали в Совете мое мнение»[30].
И вот, летом 1790 года в Париж прибыл доверенный человек дома Строгановых: старший племянник Александра Сергеевича – Новосильцев Николай Николаевич, недавно произведенный в полковники. Строганов ждал самого серьезного разговора – и был прав!
Новосильцев выпил вина, долго барабанил пальцами по столу.
– Что тянешь? – спросил Павел Александрович у старшего двоюродного брата. – Говори уже, Николя.
– Ты сколько еще дурить будешь, Паша? Матушка императрица недовольна тобой. Да так недовольна, что другому бы с рук такая выходка не сошла!
– Ах вот даже как…
– Именно так, братец.
– А ведь я ждал этого! – Павел вскочил с кресла. – Матушка императрица довольна только теми, кто ей в рот смотрит да кланяется! – Строганов налил вина и опрокинул полбокала залпом. – Как вы нынче, ваше величество, хороши! – изменил он голос с гневного на елейный. – Прямо юны! – и вновь заговорил яростно. – Хоть на один бок вас то и дело клонит от преклонных лет!
– Остер язык, – покачал головой Новосильцев. – Да скажи спасибо, что я тебя слушаю.
– А я не такой! Не хочу лизоблюдствовать!
– Ты – слуга ее величества в первую очередь.
Строганов погрозил старшему кузену пальцем:
– Вот мой учитель Ромм…
Но договорить ему не дали.
– Вот и я о том же! – Новосильцев хлопнул тяжелой ладонью по столу – перстни так и бряцнули о дерево. – С кем поведешься, от того и наберешься! Твоему Ромму въезд в Россию закрыт раз и навсегда.
– Да как же так?!
– А вот так, мил друг! Твой отец и мой дядя, Александр Сергеевич, даст Бог ему здоровья, человек не просто приметный – после государыни один из наипервейших в государстве Российском! И, пожалуй, самый богатый. Так неужто, думаешь, не смотрят на него? Еще как смотрят! Как через лупу! А его единственный сын и наследник – революционер, якобинец, бунтарь! Пугачев в европейском платье! Не я это сказал: матушка государыня. Ты, говорит, Александр Сергеевич, мало его порол в детстве, коли таким он у тебя вырос.
– Каким?
– Непослушным! Несносным! Это опять же матушки государыни слова.
– Звери вы дикие, – бросил молодой человек. – Правильно Ромм говорит: медведи!
Новосильцев наполнил бокал вином.
– Мне тоже многое не нравится, – сказал он. – Но ты перегнул палку. Отрава якобинская в тебя глубоко впиталась! Коли не выветришь ее – плохо кончишь. А посему собирайся, мой друг, прыгай в карету – и домой!
– Когда? – опешил Павел. Даже побледнел.
– Прямо сейчас.
– А если не поеду? Коли ослушаюсь? Как тогда?
– А тогда папенька твой наследства тебя лишит. Что это за сын, который отцу в лицо плюет? Императрица шутить не будет. Екатерина Петровна зла на всех Строгановых. И отца твоего, коли что, не помилует. Сошлет его в Сибирь.
– Папеньку?..
– А что? Она может. Ей Пугачева на всю жизнь хватило. Емельян ей во сне снится. Это все знают. Так что выбора у тебя нет, мой друг.
Новосильцев усмехнулся.
– Чего смеешься, Николай?
– А без отцовских денег ты этим бунтарям вряд ли таким пригожим будешь. Уж поверь мне!
– Что ты хочешь этим сказать?! – вспыхнул Павел.
Новосильцев померк лицом.
– В Петербурге еще не знают, сколько ты у отца денег выманил на свои причуды. Какое состояние. На их революцию! А узнали бы, не приведи Господь, знаешь, что было бы? – Новосильцев ледяно усмехнулся. – Думаешь, шучу я про Сибирь? Узнала бы императрица, Александр Сергеевич уже бы в родовое имение ехал, в Пермь Великую, жить-поживать до смертных дней. Не хочешь беды всей семье – собирай пожитки сегодня же.
– Какие же вы злые, – огрызнулся Строганов.
– Мы справедливые! Строгие, но справедливые! Ты юн еще: поживешь – поймешь.
– Да ты старше меня всего на одиннадцать лет!
– Это, брат, большо-о-о-й срок! А своим революционерам скажешь: мол, так и так, лично государыня и отец родной требуют твоего присутствия в Санкт-Петербурге. А то заговорят, как цыгане, не отпустят еще! Пока все добро твоего отца не выманят, – и вдруг стальной блеск появился в глазах полковника Новосильцева. – Сегодня же собирай чемоданы, Паша. С огнем играешь! По краю пропасти ходишь, дурья ты башка…
