– Как можно-с, – сказал бедному Дубровскому один из секретарей Оленина. – Служба почетных библиотекарей приравнивается исключительно к действительной службе, Петр Петрович, а вы в отставке. Так что никак нельзя!
Но совсем без средств его не оставили. Не звери же!
– Вам будет единовременно выдано пять тысяч рублей и две тысячи за перевозку в Россию второй части рукописей, – ледяным тоном читал незнакомый Дубровскому чиновник, – также прибавлена тысяча рублей к назначенной в 1805 году пенсии. Очень хорошая награда! – в конце сказал Дубровскому чиновник. – Вы радоваться должны!
Но душу из него все-таки вытащили! Подавать апелляцию царю оказалось делом бессмысленным. Оленин был правой рукой всесильного Михаила Сперанского, а каждое слово последнего было на вес золота для государя. Строганов-младший где-то воевал, да и будь он в Петербурге, ничего бы не смог сделать. На торжество справедливости у Дубровского шансов не было. Новые люди управляли государством. К тому же стремительно надвигалась война с Наполеоном. Какое тут и кому дело до отстраненного от любимого дела библиотекаря? До его сердца, до его судьбы…
И вот началась война 1812 года. Напор французов, отступление русских. Коммуникации врага на пол-России. Битва на Бородинском поле 7 сентября. Сдача Москвы. Пожарище, в котором сгорели тысячи старинных книг. «Повесть временных лет» и «Слово о полку Игореве» в том числе. Затем зима, партизанская война, голод и холод. Говорил ведь еще в 1811 году Александр Первый французскому послу Арману Коленкуру: «За нас – необъятные пространства! Француз храбр, но долгие лишения и плохой климат утомляют и обескураживают его. За нас будут воевать наш климат, наша русская зима!» Так и вышло: искусали казаки и партизаны до полусмерти обмороженного, изголодавшегося француза и выставили вон.
В Санкт-Петербурге от разбитого сердца потихоньку угасал Петр Петрович Дубровский. Теперь ему и здоровье не позволяло толком поднять голову и стечения обстоятельств. Как известно, 3 мая 1812 года Михаил Михайлович Сперанский получил внезапную отставку. Это был как нож гильотины, срезающий голову приговоренному. Никто так и не узнал о содержании последней беседы между царем и его первым фаворитом. Но, как говорят очевидцы, и не кто-нибудь, а Михаил Кутузов, Сперанский вышел от императора бледнее смерти и стал укладывать в портфель вместо документов шляпу. Затем упал на стул, и его повело. Кутузов быстро налил ему воды. Вслед вышел царь, сказал: «Еще раз прощайте, Михаил Михайлович» – и удалился. А дома Сперанского уже дожидался министр полиции Балашов, который лично передал бывшему государственному секретарю приказ покинуть столицу. Вот это была опала! Но за что так жестко?.. И должен был бы статс-секретарь государственного секретаря тоже уйти в тень, и навечно, да не тут-то было! На должность госсекретаря Александр Первый назначил Александра Семеновича Шишкова, военного и деятеля культуры, большого патриота, правда, убежденного крепостника. Назначил и взял его с собой на войну с Наполеоном. А исполняющим обязанности стал не кто-нибудь, а Алексей Николаевич Оленин. Стоит сказать, он пребудет в этой должности аж до 1826 года, а потом уже Николай Первый утвердит его официально госсекретарем, но уже через год Оленин уйдет на пенсию по старости. К тому времени Дубровского давно не будет в живых!.. Нет, не ссорься с сильными мира сего! И угадывай, кто может забраться на Олимп прежде тебя! Не приведи господи увидеть там того, кому ты когда-то бросил в лицо оскорбление. Так и получишь каблуком в личность и полетишь вниз!.. А посему у Петра Петровича Дубровского не оставалось более шансов хоть чуть-чуть приподнять голову. И уже не будет!..
В 1812 году, когда Москва горела в плену французов, когда хаос объял всю России, в зимнем и холодном Санкт-Петербурге в квартиру к Петру Дубровскому пожаловал гость в теплой долгополой шубе и бобровой шапке. Это был Александр Иванович Сулакадзев! Подмышкой он держал сверток, в кармане принес бутылку коньяка. Слуга помог ему раздеться.
– Коньяк не урони, дорогой коньячок, – сбрасывая шубу, бросил из-за плеча он. – А в другом кармане пузырек с лекарством. Возьми.
– Слушаю-с, Александр Иванович, – поклонился слуга. – Хозяин в кабинете, прошу вас.
Гость прошел в комнаты. Держа сверток, коньяк и флакончик, за ним шел слуга. Оглядывая бедную обстановку, Сулакадзев загадочно улыбался. Затем подошел к дверям кабинета и постучался.
– Войдите, – услышал он.
– Здравствуйте, Петр Петрович, – с порога молвил Сулакадзев.
– Здравствуйте, Александр Иванович, – поклонился Дубровский, сидевший за столом, спиной к гостю. – Простите, что не встаю…
– Сидите, сидите, батюшка мой, я вам микстуры принес. Укрепляющей. На травах. Хоть вы и не болеете горлом, все равно на пользу пойдет. И не только микстуры. Поставь, – приказал он слуге. – Да принеси нам рюмки.
– Слушаю-с, – поклонился тот и пошел выполнять указание.
– Вот зима выдалась, Петр Петрович, – растирая руки, молвил гость. – Кусается как волчица!
