Есть Моцарт, а есть Сальери. Есть граф Сен-Жермен, а есть Калиостро. Второй тоже хорош, но всегда отстает на шаг. Вот и они были таковыми: Дубровский и Сулакадзев. И как Сальери завидовал Моцарту, как завидовал Калиостро графу Сен-Жермену, так и Александр Иванович Сулакадзев завидовал Петру Дубровскому. Разве что не черной завистью. И уважал, и всем своим существом тянулся к этому человеку, способному многому его научить, поделиться великим и загадочным даром искусного книжника…
– Вы садитесь, Александр Иванович, – попросил Дубровский, одетый в телогрейку, с шарфом на шее.
– А еще я вам шаль принес. – Сулакадзев развернул на коленях сверток. – Теплая шалька!
– Зачем же? – поморщился Петр Петрович.
– Да затем же. Эта зима очень холодна. Француз, вон, мерзнет: чтобы согреться, Москву поджег, нехристь! Ну да не спасет его этот костер…
Сулакадзев помнил, как он впервые переступил порог домашней библиотеки Петра Дубровского, устроенной тем еще до появления «Депо манускриптов», как сердце его сжалось от восторга и зависти! Всякий раз Сулакадзев переступал священный порог дома Петра Дубровского с истинным благоговением. Именно так! С каким переступает порог храма, сие можно повторить и еще раз, преданный неофит.
– Я пойду распоряжусь, чтобы ваш слуга нам чаю сделал, – сказал Сулакадзев и вышел. – Холодно у вас, Петр Петрович…
Дубровский слабо улыбнулся. Когда он попал в немилость и многие двери закрылись для него, Александр Иванович не отвернулся, по-прежнему приходил к опальному коллекционеру и даже помогал ему мелочами.
Они пили чай с коньяком и говорили: об изверге Наполеоне, о русской армии, которая где-то прячется в лесах, чтобы напасть на француза. И о том, что их времена совсем не книжные. То ли дело при матушке Екатерине! Вот когда ценилась старина! А кому сейчас нужен весь антиквариат? Теперь, когда мир рушится…
И когда выпили они уже по три чашки чая с коньяком, Дубровский ожил, даже лицо его вдруг порозовело. Легкость появилась в нем: во взгляде и голосе, легкость, которой уже давно не было. Расслабился он, забыл о горе, вздохнул свободно. Разговор коснулся славянской руники.
– Я вам так скажу, – заговорил Дубровский. – Вы что же думаете, Александр Иванович, что Кирилл и Мефодий вот так взяли и целый новый алфавит изобрели? Из пальца высосали? Как в сказке? Да так ловко это проделали, что уже скоро вся новгородская земля – и не только князья, но простолюдины! – взяли и стали писать друг другу записки на берестяных грамотах? Это те, кто по словам Нестора, еще вчера в землянках жили? Смешно, Александр Иванович, очень смешно! Даже дикую собаку приручить сложно, а чтобы в целый народ от Балтики до Черного моря великую культуру вдохнуть? Каковой и была напитана Киевская Русь! Хо-хо! Сам Кирилл бы, Константин Философ, рассмеялся! Потому что обходил все русское Причерноморье и сам славянскую рунику изучал, и осталось об этом воспоминание в «Повести о Храбре», где он и говорит о «русском письме»! Так не достовернее ли то, что мудрые Кирилл и Мефодий, изучив культуру славян, из рунной славянской азбуки, прибавив ряд букв, в том числе и греческих, а может быть, и готских, составили нашу славянскую азбуку!
– Вы правы, как же вы правы, Петр Петрович, – кивал Сулакадзев. – Как же я сам об этом не додумался…
– А иначе бы Кирилл и Мефодий не стали изобретать новый язык, а научили бы нас тому, который знали сами – родному греческому! – Дубровский кивнул собеседнику. – Понимаете теперь? Всегда ставьте себя на место другого. Приди вы в страну неведомую, какому бы языку вы учили дикарей? Своему, который знаете, русскому, родному, или стали бы из головы изобретать нечто новое и прежде невиданное? Чего и сами не знаете? Вот подумайте…
– Да-да-да! – сжав фаянсовую чашку в руках, кивал его гость. – Именно, именно!
– Испанцы пришли в Америку – научили детей природы, индейцев, своему – испанскому. Португальцы тех же индейцев научили португальскому. Англичане – своему языку. Юлий Цезарь пришел в Галлию – и скоро латинский язык, язык великого Рима, стал главным языком будущей Франции, Испании и других областей Европы. И только Кирилл и Мефодий взяли и выдумали нечто ранее не существовавшее! Да уж! – Дубровский замотал головой. – Нет, потому русские и говорят на русском, а не на греческом, что была у них своя руника, и два великих подвижника Кирилл и Мефодий, облегчив этот язык, приспособив его для всего народа русского, дали привычную и глазу, и слуху грамматику и звучание. Вот как было!
У Александра Ивановича Сулакадзева слезы текли по щекам. Растрогался он, разволновался! Да под коньячок к тому же. Даже сердце застучало иначе: скоро, тревожно, сладко.
– Родной вы мой учитель! – повторял он. – Как же вы правы!..
– У меня есть нечто более ценное, чем «Баянов гимн», – вдруг вымолвил Петр Петрович Дубровский. – Куда более ценное…
Пауза в разговоре была такой пронзительной, что и метель петербургская сразу забилась в окна, и часы – дубовый гробик на стене – громко зацокали. А потом раздался и бой, и покатился по бедной квартирке Дубровского.
