У мужчины - красивое лицо с тонкими бровями вразлет, длинные каштановые пряди с проседью, теплый бархатный голос и сильные пальцы. От него исходит запах розовой воды, в который вкрадываются нотки ладана.
– Только дураки ищут утешение на небесах, мой мальчик. В то время как избранные знают, что им можно насладиться здесь.
Прикосновение холодного перстня обжигает кожу. Но пальцы становятся все настойчивее, и это так приятно. Никто и никогда не прикасался к нему, даже мама.
И когда рука исчезает со спины, мальчик подается назад.
Мужчина смеется и другой рукой прижимает мальчишку к себе, ласково водит ею по груди, впалому животу.
– Святые небеса! Да ты куда более развращен, чем я думал! Кто бы мог подумать, что сын нашего безгрешного настоятеля окажется такой шлюшкой?!
От руки на груди хорошо, от слов – нестерпимо горько, и он начинает вырываться, но снова сдается от легких поцелуев в макушку и ласкового:
Ну что ты, мой мальчик?! Я же просто пошутил.
А потом его неожиданно отстраняют - так резко, что он вскрикивает и вцепляется в отталкивающую его руку, чтобы не упасть. Но поздно, уже слишком поздно, потому что голос отца, полный холодной ярости, произносит:
Авада Кедавра!
И мальчик, и мужчина, так и не расцепившие объятия, оба падают, падают в темноту...
Воспоминания жгут хуже каленого железа. Они не оставили следов на теле, но с души он не смоет их никогда. Содрогаясь от рыданий, он опускается на пол всем своим измученным телом:
Господи, за какие прегрешения ты оставил меня? За что ты оставил меня, Господи? За что?!!
Ночь на пятое февраля в доме семьи Вильярдо де Ведья-и-Медоре в Толедо мало чем отличалась от всех прочих. В крайней комнате левого крыла, прижимая к себе сопящего сына, плакала во сне Соледад, в соседней постанывала от удовольствия, сжимая рукою грудь, Вероника Алехандра. Внизу, на диване в своем кабинете лежала с открытыми глазами Мария Инесса, за стенкой от нее Хуан Антонио, хмурясь, закусывал кончик пера и, пачкая губы красными чернилами, сосредоточенно правил министерский доклад. В покоях правого крыла, молотя по постели руками и ногами и поминутно меняя цвет волос, Рита догоняла опасного преступника, Полина Инесса то и дело вскрикивала, просматривая очередной кошмар, Эухения Виктория, приподнявшись на локте, разглядывала спящую сестру и дышала ровно и тихо, так, как будто боялась, что ее услышат.
И все же кое-что было не так, как обычно. Например, в холле, в резном деревянном кресле у камина сидел Ромулу и, вцепившись руками в жесткие подлокотники, больными глазами смотрел в огонь. В комнате служанок измучившаяся от бессонницы Мартина рыдала в подушку, которой безуспешно пыталась заглушить богатырский храп худенькой горничной Марии Луисы. Никто из обитателей дома Вильярдо, однако, не видел и не слышал, как в тот момент, когда ходики в столовой пробили два часа ночи, в спальне этажом выше Эухения Виктория достала из-под подушки палочку, набросила на дверь заглушающие и запирающие заклятья, навела на сестру сонные чары и, повернув ее к себе лицом, произнесла холодное «Легиллименс!».
Через сорок минут она вынырнула из памяти Полины Инессы так резко, что стукнулась затылком о стену, едва прикрытую ветхим гобеленом. Зажав себе рот левой рукой, Эухения Виктория в испуге посмотрела на сестру. Под чарами и после вмешательства в разум Полина Инесса спала еще беспокойнее, чем прежде, с силой стискивая край одеяла и выдыхая нервно и хрипло, словно собиралась вот-вот последовать в мир иной. Эухения Виктория закрыла глаза. Она не знала, где взять мужество, чтобы вернуться в память сестры. То, что она нашла там, было чудовищно, непоправимо…
Каждое из видений Полины Инессы длилось не больше нескольких секунд, но смысл их был достаточно ясен. Пройдет десять-пятнадцать лет, и они все умрут. Из Вильярдо не останется никого. Только, быть может, одна Эухения. Своей собственной смерти в голове у Полины Инессы она, по крайней мере, не увидела. Впрочем, кажется, и смерти Хуана Антонио тоже. Однако, возможно, это еще не все. Сжав палочку так сильно, словно это было последнее средство к спасению, Эухения Виктория заставила себя произнести «Легиллименс» еще раз.
