Он обнимает меня, и я отвечаю. Форточка в глубине дома хлопает, на окно рядом с нами обрушивается дождь.
Вот видишь, - улыбается Ромулу. – Он рассердился на твои глупости.
Это апрель, и обычная для этого времени погода здесь.
Да, но собирался он весь день, а пошел почему-то только сейчас.
Он смеется. Я чувствую, что это смех невеселый, что я мог бы еще многое возразить, что я мог бы сказать, что сейчас это все гормоны, секс, два сошедшихся одиночества, а что будет, когда мы пресытимся, он устанет от меня, а я от него… О чем мы будем разговаривать вообще? Он архитектор, я зельевар, у нас даже общего ничего нет… Но опять эта его магия, я не могу решиться все это сказать, вдруг и вправду передумает? Проклинаю себя за малодушие, но не могу.
Иду за ним в спальню, он стаскивает свитер и бросает в кресло:
Я выберу рояль, а ты его заберешь. Только лучше сотри память грузчикам, чем уменьшать его. Древесина вообще плохо переносит уменьшение. Есть, кстати, заклинание пронесения сквозь стену, ты знаешь?
Слышал, - пожимаю плечами.
Оно вообще-то специфическое архитекторское, обычно его волшебники не знают, я тебе выпишу на всякий случай то, что может пригодиться…
В спальне плавают хлопья пыли, убираю наскоро, очищая хотя бы кровать. Ромулу ложится на нее и похлопывает рядом с собой. И я вдруг вспоминаю, что он о доме так ни слова и не сказал. Может, лучше и не спрашивать?
Ложусь рядом. Наверняка он еще и секса хочет, а я сейчас, сегодня, совершенно не в состоянии… И как ему сказать об этом, так, чтобы не показалось, будто я оправдываюсь?.. Не знаю, как долго я выдержу с ним в таком режиме вообще.
Ромулу переворачивается лицом в покрывало и кладет руку поверх моего живота.
Что сегодня произошло? – спрашивает. – Если, конечно, ты можешь об этом говорить.
Ну, вряд ли он напишет об этом в «Пророк». А я рад подвернувшейся возможности объяснить не объясняя.
Когда я заканчиваю, Ромулу прижимается теснее:
Давай просто полежим. В конце концов, это наш первый вечер в нашем доме. Лет через сорок мы вообще не сможем любовью заниматься, наверное. Но главное, чтобы мы могли вот так лежать.
«Нашем». Значит, ему понравилось. И еще он мне отпускает грехи на сегодня. Но я слишком, кажется, зациклился на словах Альбуса, и кто-то словно дергает меня за язык. А еще – он слегка возбужден, я это чувствую, и это рождает во мне желание, не возбуждение, а просто желание быть с ним как можно ближе.
Если хочешь… - вылетает у меня, и я осекаюсь. Вспоминаю, что он в любом случае не оставит просто так мое невлечение, захочет доставить удовольствие, и прощай покой.
Что? – приподнимается на локте, взгляд озадаченный.
Не сейчас, когда ты вернешься…
Ну догадайся же, тролль тебя возьми! Не прямым же текстом об этом…
О, - смотрит на меня так, будто не верит, что я вообще мог это предложить, уточняет робко: - То есть, ты мне позволишь?
И тут до меня доходит вся чудовищность этого в наших отношениях, в первые секунды даже кажется, что непоправимость. Мерлин. Он, оказывается, даже просить о таком не смел. А ведь это не Фелиппе, у Ромулу желания совсем другие, я думал только о себе, а он, как и я, без этого не чувствует себя равным, полноценным, что ли… И при мысли, что я его чуть из-за этого не потерял (это ведь, по сути, та же гордость, заносчивость, почти как с Лили), все внутри сжимается в одно пульсирующее болевое пятно.
А он прикладывает ладонь к моей щеке, все еще смотрит, но что-то в его взгляде уже изменилось, пока я себя грыз, и говорит:
Знаешь, я бы отдал за тебя жизнь.
И в этот момент я понимаю: так оно и есть. И я бы, наверное, должен растрогаться, но мысль о том, что ему собственная жизнь так не дорога, так мало он себя ценит, приводит в бешенство.
Не смей, - шиплю, - даже думать об этом не смей.
Обвиваю руками, ногами – всего. Обволочь, перекрыть глупые мысли, чтобы и тени не было.
Не смей.
Он выпутывается и переводит разговор на нейтральные темы.
А что, у тебя правда не было испанцев в семье?
Не было.
А цыгане? Цыгане были?
И цыган не было.
Но, может быть, со стороны отца? Прости, я читал о твоей матери в «Кто есть кто», - смущается он.
И не со стороны отца, - отрезаю я. – Лучше скажи мне, - вспоминаю, - кто такие Вильярдо де Валадаресы.
Один, - вздыхает Ромулу, видимо, недовольный переводом темы. – Де Валадарес теперь только один. Граф де Валадарес, мой брат, Максима, парень твоей Мэри. Этот титул принадлежал нашему очень дальнему родственнику, и когда он умер, моя семья попросила этот титул для Макса.
Попросила?
Ну, у нас титулы не переходят просто так по наследству. Нужно, чтобы Совет магов еще одобрил, и семья может выбрать не прямой порядок наследования, а…
Кривой, - ухмыляюсь.
Ромулу смеется.
