Ну да, выборочный. Поэтому, например, герцог Вильярдо был дядя Фелиппе, а не отец. Бароны – не очень почетный титул, знаешь. После смерти в 55-м году герцога Вильярдо, бабушкиного брата Алехандро Теодора, наследницами могли стать либо только женщины, бабушка и ее две сестры, либо очень дальний родственник, седьмая вода на киселе. Ну а у дедушки нашлись какие-то враги в совете, то есть бабушке титул бы не одобрили, ее сестра, де Ведья-и-Медоре по мужу, они были бароны и очень бедны, им тоже бы титул не одобрили, а муж другой бабушкиной сестры, француз, маркиз де Монтиньяк, ну какой порядочный испанец отдаст титул французу? Ну и отдали титул этому родственнику, хорошо, что бездетному. Когда он умер в 76-м году, Совету опять пришлось выбирать – между нищими баронами де Ведья-и-Медоре и отпрысками Монтиньяков, теперь даже не французами, а португальцами, но врагов дедушки в Совете уже не было, и ему удалось добиться, чтобы титул перешел к его сыну. А сейчас мама в большом почете, крестный Эухении стал министром магии, ну и деньги дяди Фелиппе в любом случае по завещанию нашей семье достались, Совет решил, что не стоит с нами, теперь уже богатыми и влиятельными, ссориться, поэтому титул утвердили отцу.
Богатые и влиятельные?
Он хмурится:
Мама – да, влиятельная. Но не могу сказать, что она выполняет какие-то обязанности. У нее было место в Верховном суде, но она подала в отставку, слишком много дел и мало времени. И мой крестный очень влиятелен. Он бы мог стать архиепископом, но он предпочел остаться просто настоятелем монастыря.
Как же я далек от него. И как не хочется думать про 1998 год. Про 2 мая 1998 года.
Что-то не так? – спрашивает Ромулу, проводя пальцами по моей руке и заглядывая в глаза.
Встаю и натягиваю на себя улыбку:
Мне кажется, мы не сделали одну вещь – не сделали чаю. Я собираюсь разыскать кухню, а ты?
Около одиннадцати в камин заглядывает Альбус, протягивает мне книгу:
Северус, возьми.
Будто на ходу, явно спешит куда-то – наверное, к нему. Вид у Альбуса измученный, и никаких намеков он больше не делает, никаких загадочных посланий, а до ритуала всего три дня.
Я усаживаюсь в кресло листать книгу, как внезапно голова Альбуса снова появляется в камине:
Да, Северус, к сожалению, тебе придется завтра дежурить. Брат Минервы, как ты знаешь, тяжело болен, и она сегодня отправилась к нему.
Сердце вздрагивает, но я заглушаю его тоскливый писк. Что ж, значит, до ритуала Ромулу уже не увижу. Завтра я не успел бы вернуться до дежурства, в четверг – Гриффиндор-Слизерин, поттеровский курс, и это означает отработки, а в пятницу у меня встреча с Анабеллой и Ричардом, надо забрать описание ритуала и кое-что еще обговорить. Что ж, так тому и быть.
Я киваю. Альбус смотрит на меня внимательно, потом исчезает, а еще через полминуты, когда я погружаюсь в книгу, без предупреждения появляется в моей гостиной, уже весь. И так бесшумно, словно и не в камине побывал только что. Впрочем, может быть, действительно и не в камине.
Мгновенно поднимаюсь, Альбус делает шаг ко мне и берет меня за руку.
Не тревожься, Северус, - говорит, - у тебя еще будет время побыть с ним. До завтра, Северус.
Зеленое пламя взметывается, и вот он уже исчез.
Но что это было, я не успеваю себя спросить. В камине появляется лицо Флитвика:
Северус, в моей голове сейчас проделает дыру сова с посланием для тебя.
Спустя полчаса ложусь спать, вытягиваю руку и кончиками пальцев глажу клочок пергамента: «Не смогу завтра с тобой встретиться. Люблю. Р.»
Я не знаю, что такое любовь. Я не знаю, как именно надо любить, чтобы тебя любили, и чтобы в конечном счете все выходило правильно. Я не знаю, чем все это обернется и как вообще правильно жить. Я не знаю, кем и как отберет свою кровавую дань судьба. И, возможно, если помнить про 2 мая, у меня не так уж много времени, но – лицо Ромулу со смешливым прищуром стоит перед моими глазами - в те годы, что мне остались, я сделаю все, чтобы сохранить вот это, обращенное на меня тепло.
========== Глава 112. О магических связях ==========
Матерь божия, не оставь нас, грешных, помилуй, заступись перед сыном…
Из-за разбитых окон и выломанной двери по часовне гулял ветер, и плиты под коленями Эухении тоже были холодны, но она не посмела бы сейчас произнести заклинание, ограждающее ее от этого неудобства. За час все известные молитвы были перебраны, и слова больше не шли на ум, да и разум Эухении блуждал далеко отсюда – то рядом с постелью матери и караулящим ее сон отцом, то рядом с Мором, метавшимся в лихорадке в гостевой спальне, то с дедушкой, который лежал на своей постели неподвижно и почти бездыханно, все равно что покойник. Более всего из них Эухению беспокоил Мор. Мать, по словам отца, была стабильна, и хоть Эухения подозревала, что он что-то от них скрывает, но та и вправду дышала уже ровнее и спокойнее, хоть выглядела подозрительно румяной под легкими сонными чарами. И, по крайней мере, Эухения точно знала, чем это лечить. С грядущим уходом дедушки она уже как-то примирилась, а вот Мор…
