Агнес выходит на кухню встретить отца, и мать предостерегающе хмурится, но слишком поздно. Он отталкивает дочь с дороги, а затем, легонько покачиваясь, садится на свою табуретку, и Джини принимается расшнуровывать его ботинки. Агнес подхватывает кувшин с цветами и уносит наверх. Уж лучше они постоят в общей спальне, которую сегодня ей придется разделить с братом и двумя младшими сестрами. По пути наверх ее лицо окутывает нежный аромат полевых цветов, и Агнес втайне надеется, что Джозеф принес букет именно ей.
Под конец недели – недели, в течение которой дети заявлялись в школу вразнобой, так что приходилось по нескольку раз начинать урок заново, – после того, как она заработала синяк от меловой доски, отчитала класс за дружный хохот над передававшейся из рук в руки похабной картинкой и претерпела еще множество унизительных неудач, Дороти окончательно вымоталась. Все совсем не так, как в школах, где она проходила практику, – в опрятных эдинбургских школах, – не то что с этой разношерстной оравой детей: одни чумазы, другие не чесаны, многие совсем не готовы к уроку, сидят где вздумается, болтают, хихикают, а настоятель то и дело заглядывает в приоткрытую дверь проверить, что за шум и гам, и его добродушная улыбка чуть ли не хуже унижения перед детьми, которые прекрасно знают, что она их боится. Ей хочется уйти домой и разрыдаться в подушку, но Дороти устремляется на Отмель, где ветер хлещет по щекам и колет глаза.
На пляже ей безумно нравится. Там ее охватывает восхитительное чувство свободы, которого она не знала в Эдинбурге среди узеньких улочек и высоких домов. И пахнет тут совсем иначе – солью, рыбой и водорослями. Ей нравится наблюдать за работой на лодках, за тем, как дальше в море чайки пикируют и ныряют за рыбой, как волны разбиваются об утесы и торчащие рифы. Дети тоже собираются на пляже; каждый приподнимает картуз со словами «Доброе утро, мисс», а потом со смехом убегает или шепчется с остальными, искоса поглядывая на нее. Взрослые тоже обращаются к ней «мисс», и мужчины следом за своими детьми кивают ей в знак уважения, как и женщины, разве что сдержанней. Вскоре обращение «мисс» становится символом ее чужеродности – безымянной, незамужней, нездешней.
На взморье взгляд ее всегда притягивают лодки, когда они стоят у пристани. Про себя она делает вид, что не высматривает рыбака, с которым встретилась в свой первый день, хотя все еще живо помнит его лицо, его приветственно приподнятую руку, и воскрешает в памяти странное впечатление, будто ничего доподлиннее с ней не случалось.
Сегодня на пляже безлюдно, и она, подставившись ветру, идет к нагромождению гранитных валунов, зовущихся среди сельчан Валунами, рассеянных у подножия скал и скрытых приливом. Она присаживается на ближайший булыжник и наблюдает за набегающими волнами. Сельчане сейчас наверняка сидят в кругу семьи за ужином, и Дороти думает, а не поужинать ли ей, и если да, то чем, когда она придет – куда? Домой? Упоминание о доме возрождает детские мечты о теплой и дружной семье – но отнюдь не о постылом доме, где жила ее постылая мать, куда она ни разу не приглашала тех немногих друзей, с которыми ей удалось сойтись. И вот она – учительница – вновь на шаг отдалена от людей, с которыми могла бы подружиться, с которыми… Но она не позволяет себе завершить эту мысль. Напротив, поджимает губы и встает. «Так-то лучше», – думает она про себя.
Когда заряжает дождь, она оборачивает голову шарфом и уже шагает к лестнице, но, не успев переступить с ноги на ногу, поскальзывается и, подвернув лодыжку, стукается о камень. Она взвывает от боли, будто крик исходит из каких-то неизвестных глубин; она хватается за ногу и выжидает, пока тяжелое дыхание не уляжется, а затем пытается встать. Ногу пронзает острая, неумолимая боль. Юбки у нее уже намокли от набухшего влагой песка, а дождь все набирает силу. В наступающих сумерках она пытается на глаз прикинуть путь до лестницы, затем приподнимается, держась за валун, и, стиснув зубы, подпрыгивает и наконец встает в полный рост. Ничего не поделаешь. Держась поближе к опоре, сперва вдоль скалистой гряды, затем по краю утеса, с дальнего края пляжа, она подпрыгивает, жмурится от боли, переводит дух; на то, чтобы добраться до подножия лестницы, уходит столько времени, что кругом уже сгущаются сумерки, и она понимает, что взобраться наверх попросту не представляется возможным.
– Мисс? Могу я вам помочь?
Дороти хватается за бугристый валун и оглядывается. Сердце у нее чуть не выскакивает из груди. Перед ней тот самый рыбак. На свитере и в волосах у него поблескивают капельки дождя. В тусклом свете уходящего дня, под моросящим дождем его карие глаза как будто излучают тепло, заботу и что-то еще, отчего она невольно отводит взгляд. Ей хочется отринуть его предложение, но она осознает всю абсурдность отказа.
– Да, если вас это не затруднит. Может, палку или что-то вроде того.
Но рыбак уже опускается рядом на корточки.
– Не возражаете?
Дороти уже не в силах возражать. Он берет ее за лодыжку, и от боли Дороти морщится.
