– Надо снять ботинок, пока лодыжка совсем не опухла.
Он быстро развязывает узел, ослабляет шнуровку и вытаскивает ее ногу из ботинка. Когда он осторожно выпускает из рук ее ногу, у Дороти спирает дыхание.
– На лодке у меня палок нет, но в домике одна найдется – тут недалеко, надо только взобраться наверх.
Выбора у Дороти нет, и они вдвоем вперевалку ковыляют по склизким ступенькам. Оба держат друг друга за талию, и Дороти внезапно вспоминаются треногие гонки со школьных времен, и в глубине души ей хочется расхохотаться над нелепостью ситуации. Наверху она, опершись о плечо рыбака и подпрыгивая, добирается до его домика, который стоит особняком чуть поодаль на склоне утеса, вдали от кучно выстроенных вдоль ступенек домиков с соломенной крышей.
Он подносит Дороти стул, но она не садится, только опирается о деревянную спинку. Он зажигает лампу, и в озарившем сумрак свете она замечает, как на кухне все опрятно и прибрано. Жены или родни у рыбака, по-видимому, нет, но Дороти предполагает, что лодку, наверное, приходится содержать в порядке, оттого и формируются полезные привычки. В комнате стоит незатейливый тесаный стол, стены увешаны полками со съестными припасами, на печной приступке стоит закоптелый чайник, а сбоку у печи лежат поленья и сложенный кирпичиками торф.
Рыбак проходит по кухне, от поленницы к печи, проверяет на вес, достаточно ли в чайнике воды, и вешает его над тлеющими в очаге углями. Двигается он непринужденно – это сразу выдает его поступь, изгиб плеч и осанка. А он красив собой. Эта мысль приходит в голову сама собой. «Если кому-то по душе такой типаж», – тут же додумывает Дороти. Она твердит себе, будто не знает своего типажа, но ей вдруг становится не по себе, как будто комната слишком мала для двоих, слишком натоплена.
– Еще пара минут, и все готово, – говорит рыбак и скрывается за дверью – видимо, ведущей в спальню.
Лодыжка у Дороти пульсирует от боли. Она зябнет и ежится в промокших юбках, набрякших и отяжелевших, ей хочется домой, где ничто ее не потревожит. Рыбак возвращается с тростью в руке. Очевидно, палку срубили прямо с дерева, даже не обстругивая.
– Слива, – поясняет он, – добротная вещь. По крайней мере, мне служила верой и правдой. Может, все-таки присядете, обсохнете?
Он снова подходит к печи, ворошит щепки для розжига, и внутри мелькает искра. Он подкидывает в очаг еще одно полено, и его охватывает пробудившееся пламя.
– Позвольте вам налить чего-нибудь горячего. Вы же совсем окоченели.
Потихоньку ковыляя к двери, она выпаливает:
– Благодарю вас, но не нужно. Лучше мне поторопиться домой.
Повисает неловкая тишина.
– Мой ботинок, – поясняет она.
Ботинок все еще перекинут у рыбака через плечо.
Он настаивает, чтобы Дороти присела, а затем вытаскивает шнурок, чтобы ботинок как можно свободней сидел на стопе. И осторожно надевает ботинок ей на ногу. В тепле и тишине его дома, где лишь потрескивают поленья и пляшет золотистое пламя, этот жест внезапно создает между ними излишнюю близость. И Дороти немедля, в меру своих сил, бросается к выходу, ковыляя и подпрыгивая, припадая на необтесанную трость. Идет она без оглядки, хотя и видит, что он за ней наблюдает, судя по тому, как зыбкий свет лампы и пламя очага рассеивают темень вокруг.
Позднее Дороти, уже в тепле и сухости, лежит без сна под одеялом. Она зажмуривается и насильно призывает сон, но ощущает под боком тепло его тела во время подъема. Перевернувшись на другой бок, прислушивается к барабанящему по крыше дождю, но слышит его голос, предлагающий помощь. Опять переворачивается, но тут же ощущает его пряный запах. Дороти садится в постели. Какая нелепость. Но в памяти невольно раз за разом всплывает один и тот же момент: как его рука касается ее чулка перед растопленным на кухне очагом и как он мягко, хоть и твердой рукой, придерживает ее за лодыжку.
Его все нет и нет. По крайней мере, пока.
– Подождем еще пару минут, – просит она у Джини.
Дети уже расселись и теперь пихают друг дружку локтями и пинаются под столом.
– Агнес, дольше ждать уже некуда, – Джини недовольно поджимает губы. – Но я ему этого так не спущу. За нос нас водить. Уж его-то мать такого бы не потерпела.
Заслышав с улицы отцовские шаги, Агнес вздыхает. Следом за ним в комнату врывается порыв морозного ветра. Агнес бросает быстрый взгляд на его лицо, и у нее гора падает с плеч. В кои-то веки он пришел не пьяный. Кряхтя, он опускается на табуретку.
– Джини, ботинки. Вымотался в край.
И Джини, бросив суп, идет к нему.
Отец оглядывает всех собравшихся за столом.
– Любовничек сегодня не явился?
Джини наливает в миску похлебки и ставит на стол.
– Не пойму, чего ты так нацелилась, – говорит отец, подвинув миску к себе.
И, не успевает Агнес возразить, добавляет:
– Вот только не надо отнекиваться. Я же вижу, как ты на него смотришь. А он заявляется каждую пятницу, сидит себе, будто глава семьи, и уплетает нашу еду.
Он отрывает от буханки кусок и макает в похлебку.
– Другое дело Скотт, хороший малый. Все время о тебе справляется в кабаке.
Агнес и Джини мельком переглядываются.
