Она бережно отводит мальчика обратно в комнату, ставит лампу на столик и потихоньку укладывает его в кровать. Взгляд его внезапно падает на нее, и он протягивает к Дороти руки. Но в отсветах пляшущего пламени она замечает, что он все еще спит наяву. Руки у него тяжелеют, и она укутывает его одеялом. Помочь ей больше ничем, но она садится возле очага и наблюдает, как глаза у него закрываются, а дыхание выравнивается, как и должно быть во сне, и только после этого возвращается к себе в постель, натягивает одеяло, а лампу решает не гасить.
Ее не отпускают округлившиеся глаза мальчика в мерцающем свете лампы, его тихий стон, ведь то же было и с Моисеем. Она об этом никому не рассказывала – да и кому расскажешь, как твой сын пытался вырваться из дома под покровом ночи и нес какой-то вздор о детях моря, что хотят с ним поиграть? Зная, какие слухи разлетелись при его рождении, всяческая суеверная чепуха про подменышей и краденых детей, не хватало ей еще подливать масла в огонь. Не могла же она себе признаться в том, что и сама порой сомневалась, взаправду ли он ей родной, с таким трудом она его понимала. Как и в этом случае. С хождениями во сне, будто бы он не от мира сего. В первый раз она подумала, что это какая-то детская шалость, которой он научился у мальчишек из школы, хотя, видит бог, она старалась не подпускать к ним Моисея ради его же блага.
– Что ты тут устроил? – сказала она, и он повалился на пол, выронив их рук свой красный мяч.
На мгновение она уже было подумала, что мальчик умер от испуга, настолько неподвижно он лежал, будто окоченел, но тут его взгляд остановился на ней, и по отразившемуся на его лице смятению она поняла, что он и сам не понял, как там оказался.
Произошло это всего лишь раза три-четыре, но всякий раз одно и то же – попытки отпереть дверь, разговоры о детях на волнах, в руках красный мяч, а однажды даже отпертая дверь. И по утрам после таких ночей он просыпался в мокрой постели, что лишь усугубляло ее стыд.
Поэтому она так обрадовалась, когда однажды в лавке подслушала разглагольствования Норы о том, как та обнаружила мужа среди ночи на улице, в одной ночной рубашке, трепыхавшейся в ногах на ветру, что подхватывал и развевал ее, как полы дамского платья, вот только того, что виднелось под ней в свете луны, под дамским платьем не водится, и все хохотали над грубой шуткой, равно как и миссис Браун.
– Что ж, бывает и такое, но нельзя его будить, – ответила она. – Слышала, что от такого можно умереть, а в остальном это всего лишь яркий сон.
Дороти не торопилась уходить и слушала, вертя в руках пачку сахара. Что ж, касательно того, что от такого умирают – это все, разумеется, глупости, и ей не хотелось слушать байки Норы о двоюродной бабке, которая ходила во сне и забрела в мир иной, но так оттуда и не вернулась, так что Дороти ушла с пустыми руками, зато не будить его – как будто дельная мысль.
Она поменяла щеколду, чтобы он не смог до нее дотянуться, и каждый вечер задвигала ее от греха подальше, а в следующий раз за руку отвела его обратно в спальню, где он закрыл глаза и провалился в глубокий сон. И наутро постель оказалась сухая.
Но этой ночью Дороти не может заснуть и размышляет над тем, как же все это странно, что этот новый мальчик, ее подопечный, повторяет поступки ее собственного ребенка, и ей невольно вспоминается рисунок с женщиной в белом на берегу, непостижимость этого совпадения. Дороти беспокойно ворочается. Не стоило на это соглашаться. Она стискивает бледные пальцы поверх одеяла в кулаки. Надо смотреть лишь вперед, а не вспять, либо совсем закрыть на все глаза. Пришло время поторопить настоятеля с возвращением ребенка в родительский дом.
У двери раздается какой-то смутный шорох. На пороге в темноте стоит мальчик. Дороти садится на постели, свесив ноги, он подходит и, прильнув к ней головой, разражается слезами.
– Как идут приготовления к кейли [3], мисс Эйткен?
Дороти встает с метлой в проходе.
– Идут своим чередом, – сухо отвечает она настоятелю.
По правде говоря, ей не хотелось принимать в этом участие, что подразумевало вступление в попечительский совет наряду с миссис Браун и другими женщинами, которые проводят больше времени за сплетнями, чем за подготовкой.
– Дома я на танцы не ходила, но остальные свое дело, кажется, знают.
– И слухи не врут?
Дороти поднимает взгляд, заслышав перемену в его голосе.
– Правда ли, что вы идете с Уильямом и Джейн?
Дороти сдержанно улыбается.
– Да, все верно. И я им весьма благодарна. За то, что мне не придется идти в одиночку, конечно.
Настоятель явно в замешательстве.
– Простите, мне следовало об этом подумать. Но приятно видеть, что между вами с Уильямом установились теплые отношения. В деревне все его очень ценят, и он искусный мастер, когда дело касается лодок. Хочется надеяться, в один прекрасный день он встретит добрую девушку. Для кого-то Уильям далеко не худшая партия.
