Дороти слышит в его голосе наводящую интонацию, и после того как настоятель возвращается в ризницу, делает перерыв и встает, облокотившись на метлу. Она припоминает его кротость и доброту.
Тут настоятель прав.
Для женщины Уильям далеко не худшая партия.
Вечера за вязанием служат напоминанием о пролегшей между ними пропасти – между Дороти и местными женщинами. Теперь она их посещает, такой в деревне сложился обычай, а Дороти не допустит, чтобы кто-то говорил, будто бы она не выполняет свой долг перед рыбаками или неимущими, но сама не знает, как поддержать разговор, да и не хочет с ними разделять подробности интимной жизни и сплетни. Но это не значит, что ее не задевает, как разговор сходит на нет в ее присутствии, становится нарочно деловитым, а смех обрывается и сменяется косыми взглядами. Но чем ближе кейли, тем разговоры все больше сводятся к обсуждению угощений и музыки в предвкушении предстоящих танцев и выступлений сказителей, спорам о том, кто за что отвечает и как украсить зал. Миссис Браун всем раздает поручения. «Каждому найдется дело по душе, чтобы праздник был в радость», – говорит она.
А Дороти замирает от страха.
Как-то раз, тихим субботним утром, она достает все три своих платья – четыре, если считать приспособленное для прогулок на Отмели, – и раскладывает их на кровати. Все они… застегнуты наглухо. Дороти и сама это видит. А то, что она носит в церковь, все уже видели. Да и с танцами выходит загвоздка. Она ни разу не ходила на танцы, не считая школьного бала. Мать это строго-настрого запрещала, но разве ее отсутствие не покажется странным?
Она вспоминает ежегодную воскресную проповедь, которую читали перед самым Рождеством и которую частенько повторяла ее мать. «
Миссис Килдэр, белошвейка, живет на задворках, и Дороти благодарна за то, что может к ней пройти окольными путями и остаться незамеченной. Когда миссис Килдэр приглашает ее и проводит в дом, Дороти осознает, что это не столько швейная лавка, сколько обыкновенная комната. Она замечает, как там опрятно, все на своих местах – старенькая, но натертая до блеска швейная машинка с потрепанной педалью на самом видном месте, шкафчик с бесчисленными ящичками у стены, а сбоку на приставном столе – катушки хлопковых нитей, наперстки, иголки с булавками, сантиметр и швейные ножницы. Сразу видно, дело свое она любит, вот только Дороти не уверена, много ли заказов она получает от жителей Скерри. На другом столе разложено несколько листов с выкройками, а рядом альбом с образцами, но взгляд Дороти притягивают ткани, в большинстве своем хлопковые, льняные и шерстяные в носких серых, синих и черных цветах, но одна из них явственно выделяется.
Миссис Килдэр прослеживает ее взгляд.
– Полагаю, вы заметили зеленый шелк. Не стесняйтесь, взгляните поближе. Я сама не смогла удержаться, когда его увидела, хотя последнее время крайне редко случается продавать шелк или что-то из него кроить! Дороти распознает в ее речи короткие гласные равнинного акцента и гадает, что же ее сюда привело, но держит эти мысли при себе.
Мать все время запрещала ей носить зеленый цвет, ведь он подчеркивал рыжие всполохи в ее волосах, но Дороти с наслаждением берет гладкий шелк, и он струится у нее в руках.
– Обождите минутку, у меня есть кое-что впору к нему, – говорит миссис Килдэр и по очереди проверяет несколько ящичков шкафа.
Дороти мельком различает целые наборы пуговиц, ленты и кружева. Миссис Килдэр возвращается к ней с тесьмой кремовых кружев.
– Как вам такое?
Она еще пару раз ходит к шкафу, и Дороти не успевает оглянуться, как перед ней уже лежит целый ворох содержимого ящичков, а заодно и несколько выкроек.
Дороти рассматривает рисунки, но никак не может решиться – не столько беспокоится, что не справится с выкройкой, сколько не знает, что сейчас в моде.
Да и когда угодно.
– Если позволите?
Миссис Килдэр перебирает рисунки и выбирает кое-что на свой вкус.
– Взгляните вот на эту. Ее прислала мне одна знакомая из Эдинбурга. Говорит, последний писк моды. Такая прелесть!
