– За это можете меня не благодарить. Я не могла оставить вас в ботинках и не развести очаг. – У плиты опять раздается хихиканье. – Но за чай и одеяло благодарите Уильяма.
– Уильяма?
Обомлев от ужаса, Дороти резко разворачивается и, даже ни с кем не прощаясь, уходит, а у нее за спиной Эйлса опять заводит прерванный разговор:
– Так вот, кто бы мог подумать! Джини оказалась права – Агнес и Джозеф…
Дороти ускоряет шаг, хотя для нее это не новость, она их видела своими глазами, но от пересудов между женщинами в лавке все отчетливей, все явственней становится то, что промелькнувшее, как ей казалось, между ними с Джозефом чувство она сама себе надумала, и Дороти до глубины души его ненавидит. В тусклом свете уходящего зимнего дня она понимает, что вспыхнувшие летом радужные надежды окончательно рухнули.
Домой она приходит понурившись, не поднимая на прохожих глаз, но на пороге ее уже дожидается Уильям со свертком в руках. Не успевает она подойти, как он уже о чем-то тараторит, отчаянно спеша объясниться.
Ему ужасно жаль, но Джейн приболела, и он пришел на кейли только под конец, а Дороти уже самой нездоровилось. Он кается, а Дороти мотает головой, умирая со стыда, в смятении, не в состоянии собраться с мыслями.
– Я подумал, вдруг вы захотите прогуляться вместе на Отмели? Немного развеяться, если вас еще мучает недомогание.
Когда Дороти выходит из дома, на небе ярко сияет луна. Они проходят вдоль обрыва и спускаются по лестнице на Отмель. Печаль ее не передать словами. Уильям ласков и немногословен, и Дороти от этого как будто даже приятно. Она признательна ему за доброту, за то, что не расспрашивает, как прошел кейли, и делает вид, будто ей нездоровится, но испытанное унижение камнем лежит у нее на душе.
На берегу Уильям нащупывает в темноте ее руку; она не противится и, помедлив, делает глубокий выдох, будто от чего-то отступается, и сжимает его руку в ответ.
Вскоре по возвращении домой он делает ей предложение. Она садится, но он остается стоять. Затем берет ее за руку и задает вопрос вновь. Мягко, с надеждой в голосе, и это утешает ее, внушает чувство благодарности.
Она отрекается от Джозефа, отбрасывает все сомнения.
И принимает его предложение.
Новости, как водится, разлетаются в мгновение ока.
– Так-то вот. Все-таки Джозефу она не пара.
Об их посильном вкладе Агнес не роняет ни слова, подмечает Джини, хоть ей и нечего стыдиться. Она сделала то, что должна была. А еще Агнес не говорит, что
А Дороти пускай пеняет на себя, раз пошла замуж за Уильяма. «И поделом ей», – думает Джини. Как ни старается, она не может представить их вместе – даже Джини понимает, что нельзя создать семью с чужим человеком, взять чувства к одному и перенести на другого, сбежать из-под родного крова и найти прибежище в другом. «Интересно, что нашел в ней Уильям», – раздумывает она. Видно, на все готов, лишь бы сбежать от Джейн.
Джини поднимает эту тему в лавке, но тамошняя троица, будто бы ведьмы вкруг котла, не спешат делиться своими секретами.
Миссис Браун подытоживает сумму покупок, убирает карандаш за ухо и поджимает губы.
– Без сомнений, им обоим это только на пользу, особенно после всего, что выпало на долю Уильяму.
Если новости ее и удивляют, виду она не подает.
– Джейн уж точно не обрадуется. Она всегда питала к этому мальчику странные чувства…
– Уильям – добрый малый, Джини, оставь их в покое. Эта семья и так хлебнула горя через край.
Джини только глаза закатывает, глядя на то, как остальные строят из себя невинных овечек, ведь она-то знает, как они разносят сплетни: наверняка и ей перемоют все косточки, стоит только ступить за порог. Ее так запросто не пристыдишь, от слов своих она не откажется. И Джини продолжает:
– Так вот, я помню, как-то раз…
Но тут звенит колокольчик, и миссис Браун, откашлявшись, говорит:
– Доброе утро, Джейн.
И Джини, прикусив язык, убирает масло с чаем в корзину, по пути к двери улыбается Джейн и выходит из лавки.
– Ну что ж, они друг друга стоят, я так полагаю, – говорит она по возвращении Агнес, поставив на колено чашку свежего чая.
Она пытается распознать настроение Агнес и решает, что сегодня лучше об этом помалкивать.
«Джейн, должно быть, вне себя, – размышляет она, – только о том и думала, как удержать брата дома, под неусыпным надзором. Откуда взяться счастью в брачном союзе между беглецом и женщиной, влюбленной в другого?» И отчасти, в глубине души, Джини не терпится узнать, что из этого выйдет.
Она всего на минуту отлучается в сад, но вернувшись, мальчика нигде не видит – ни на кухне, где он сидел за кружкой теплого молока, ни в соседней комнате, где лежат подаренные сельчанами игрушки.
– Эй?
Ответа нет.
– Ты где?
