В другой раз, по дороге из школы, она шла мимо проулка за мясной лавкой и, заметив какое-то движение, обернулась, а в полутьме возле ящиков с мясом стоял мужчина, сжимая что-то в руках. Дороти сначала приняла это за клубень. Мужчина же неотрывно смотрел на нее странным тяжелым взглядом. Клубень багровел и поблескивал, и Дороти кинулась наутек. Каким-то образом она осознает, что все это связано с брачной ночью, ухмылками и лукавыми взглядами, усмешками и скабрезными шутками, и Дороти охватывает ужас.
Но к страху все-таки примешивается любопытство. Восторг от прикосновения чужих губ, чужого тела.
Когда она открывает глаза, Уильям стоит у окна, и в руках он держит клубень.
Дороти цепенеет. Она понимает, что взгляд его прикован к ней. Внутри у нее все переворачивается, и она зажимает рот рукой. Он наглаживает свою плоть, как вдруг видит, что глаза у Дороти открыты, и рука у него опускается, а клубень чахнет. Что же требуется от нее? В рассеянном свете комнаты, будто под толщей воды, она замечает равносильный страх в его глазах, и думает, не связано ли это с тем, как он при поцелуе отворачивается, а после зачастую прижимается к Дороти, уронив голову ей на плечо, скорее как пристыженный ребенок, нежели пылкий обожатель.
Но тут Уильям задирает ее ночную рубашку – она собирается складками под поясницей и больно давит на кожу. Но Дороти не подает виду, а Уильям снова принимается себя наглаживать, прислонив набухший клубень к ее ноге. Его руки раздвигают ей ноги, ненароком ущипнув за ляжку; разгоряченный, он тяжело дышит, нависнув над ней и крепко зажмурившись, а затем вонзается ей между ног, прямо в нежную, нетронутую плоть, что рвется и саднит, и Дороти вскрикивает от внезапной боли. Уильям содрогается и погружается глубже. Дороти вся сжимается и деревенеет, стиснув зубы от боли, и Уильям наконец отстраняется, выскальзывает изнутри, и она улавливает новый запах, смешавшийся с солоноватым дуновением моря, запахом крови и ароматом чистого белья, и Дороти догадывается, что это запах жидкости, извергнувшейся из клубня, как у того мужчины, что наглаживал себя в проулке за мясной лавкой.
Позже они бок о бок лежат в темноте, в неловкой близости чужого дыхания и неуклюжего соития. Дороти нарочно замедляет дыхание, делая вид, что засыпает, а сама вспоминает их с Джозефом поцелуй на тропинке позади домов призрения и то, как отозвалась на него всем своим существом. Она выжидает и, прислушиваясь к морскому прибою, подстраивает под него дыхание, пока Уильям наконец не засыпает, а тело его тяжелеет и обмякает под боком. Она с облегчением слезает с постели и отходит смыть кровоподтеки из саднящей ранки между ног из умывального кувшина. Затем на цыпочках спускается по лестнице и выплескивает воду с алыми разводами за домом. После чего возвращается к чуждости общей постели. Она, Дороти, невеста, а теперь уже жена, и обязательств у нее прибавилось.
Наутро она начинает день с того, что разводит в печи огонь и готовит Уильяму завтрак. Радуясь даже привычной рутине. Когда Уильям садится за стол, Дороти видит в его глазах мольбу о прощении, и ей самой ужасно жаль. В обоюдном сожалении они пытаются преодолеть себя, и Дороти с радостью дает ему с собой на работу сверток с хлебом и сыром, а заодно сушеные сладкие яблоки.
Вечером, когда он возвращается, они опять пытаются исполнить супружеский долг. Но из раза в раз ничего не меняется – он отчаянно наглаживает себя, что далеко не всегда помогает, она же без понятия, чем тут помочь. Уильям не держит зла и берет ее за руку; приносит подарки – дикую герань и летние розы, источающие запах надежды.
Но со временем надежда сменяется разочарованием.
Однажды ночью рука ее тянется к разгоревшемуся между ног жару; от одного прикосновения внутри все мучительно сжимается, и Дороти запускает пальцы в солоноватую плоть. Напряжение все нарастает, пока не накрывает ее с головой и волной выбрасывает на берег, и она лежит, с трудом переводя дыхание, с мокрыми пальцами, приоткрыв губы.
И потом наступает кошмарная ночь, когда упоительное напряжение все нарастает, и Дороти, задрав ночную рубашку, взбирается на Уильяма. Она сама наглаживает его плоть, пытается вызвать эрекцию, протолкнуть его внутрь и вопит от бессилия, заметив в его глазах неприкрытый ужас от одного вида волос у нее между ног, ее лоснящихся бедер. Той ночью она засыпает в рыданиях, сгорая от стыда за свой неведомый изъян, а Уильям лежит рядом молча, смирившись с тем, что утешить ее уже нечем.
Больше к этому они не возвращаются.
Скотт теперь частенько к ним наведывается. Ради него Агнес лавандовой настойкой не моется. Собирая белье для стирки, она раздумывает над его предложением. Может, в словах отца и была доля правды.
Заигрывает он неуклюже, но искренне.
