А сама уходит в дом. Вопреки здравому смыслу, Дороти ставит на печную приступку чайник и, отыскав в кладовой корзинку для яиц, выстилает донышко чистой тряпицей. В саду она встает рядом с мальчиком на колени и, сложив ладони в пригоршню, показывает, как поднять птицу с земли. С большой осторожностью он приподнимает перепуганную птицу и опускает в корзину, и они вдвоем несут ее на кухню. Дороти ощупывает чайник и, нагрев его до нужной температуры, снимает с печи. Мальчик же не отрываясь смотрит в корзинку, водруженную на кухонный стол. Дороти поднимается за каменной грелкой, и стоит мальчику ее завидеть, как он, радостно кивая, расплывается в улыбке, и она заливает грелку водой.
А затем, обернув ее посудным полотенцем, ставит возле плиты. Мальчик понимает, что от него требуется, и с улыбкой водружает корзину на грелку.
Она дает ему тряпицу, чтобы накрыть импровизированное гнездо, а затем, прижав к губам палец, ведет его к столу и ставит чайник обратно на печку, чтобы заварить немного чаю и позволить птице умереть в тепле и сумраке корзины.
Чуть погодя она идет готовить ужин. Мальчика от плиты никак не оттащить: он только и думает, как бы сидеть у очага на полу, рядом с птицей. Она уже немного согрелась, но, откинув с корзины тряпицу, Дороти видит, как под перышками лихорадочно трепещет округлая грудка, как испуганно мечутся глазки.
И внезапно, словно нечаянно уронив с полки книжку – давно позабытую детскую сказку, – она вспоминает о случае с ежиком.
Как-то утром в осеннем тумане, собирая с матерью под яблоней падалицу, Моисей находит за курятником ежонка.
– Что это такое? – спрашивает он.
Он садится на корточки, чуть не уткнувшись лицом в траву и палые листья. Зверек такой крохотный, что даже на ежа не похож, а иголки только-только начинают темнеть.
– А где его мама?
Голос у Моисея тихий и обеспокоенный, и он оглядывается на нее снизу вверх, легонько нахмурившись.
– Куда она подевалась?
И они вдвоем пытаются найти ежиное гнездо, ищут под деревом, под курятником.
– Может, какая-нибудь птица его обронила.
– Или он гулял и потерялся.
Моисей протягивает к нему ручку, и ежонок боевито выставляет иголки.
– Не трогай, Моисей, вдруг у него клещи. Пойдем, не стоит вмешиваться. Таких малюток уже не спасти.
Моисей в ужасе поднимает на нее взгляд. И упрямо поджимает губы.
– Нет.
Дороти к его упрямству привыкла и берет его под руку. Но он ее отпихивает и, скрестив руки, плюхается на влажную траву в позе лотоса.
– Нет, – повторяет он.
– Как знаешь, я пошла в тепло, готовить яблоки для пудинга.
Она выжидает, не клюнет ли он на крючок, но Моисей лишь крепче стискивает руки на груди и ни на шаг не отходит от ежонка.
Чуть погодя, когда яблоки уже размягчаются в сливочном масле, Дороти выходит в сад и видит, что Моисей прикрыл ежонка травкой и листьями. Нельзя оставлять его на улице, особенно в такое непогожее, промозглое утро, под дымкой моросящего дождя.
– Ладно, твоя взяла. Ступай за тряпкой и корзиной из-под яблок на столе.
Расплывшись в улыбке, Моисей подскакивает и в одно мгновение возвращается в сад. Присев на корточки, они тряпицей перекладывают ежонка в корзину и относят на кухню, к плите. Моисей садится на пол над корзиной.
– Можно дать ему овсянки?
– Нет.
– А яблочный пудинг?
– Нет.
– Может, хлеб?
– Нет, хлеб они не едят. А теперь ступай и поиграй во что-нибудь еще.
– А что они едят? Он же наверняка голодный.
Дороти раздраженно вздыхает, отрывается от дел и вытирает руки о передник. Еда ежонку уже ни к чему. Он слишком маленький и все равно не выживет.
– Я потушу кусочек яблока, а ты пока что можешь напоить его с тряпочки теплой водой, надо только сделать узелок.
– Это как?
Поджав губы, Дороти наливает в чашку теплой воды из чайника и садится на колени рядом с Моисеем у плиты; быстро показав ему, как свернуть узелком кончик тряпки, макнуть его в чашку и сунуть ежонку в рот, она опять уходит готовить.
Моисей весь день сидит с ежонком. Со всей серьезностью поит его. Счастливо смеется, когда ежонок слизывает с тряпочки мягкое яблоко и распушается от удовольствия. Моисей меняет тряпочку, и Дороти замечает на первой, испачканной, капельки крови. Он кормит ежонка и держит его в тепле, у плиты, но Дороти слышит, как он тихонько чихает, видит, как иссохла его кожа.
Поужинав пикшей с тушеными овощами, Моисей кидается вверх по лестнице и возвращается уже с одеялом. Расстелив его рядом с корзиной на полу, он сам сворачивается клубочком. Ежонок уже совсем сипит, из носа у него течет.
– Я тут посплю.
– Нет, Моисей. Оставь его в покое. Он болеет. Ты же слышишь, как он дышит?
– Он храпит. Я останусь тут и присмотрю за ним.
После недолгих препирательств Дороти одерживает верх, пообещав ему, что растопит очаг и накроет корзину каким-нибудь старым свитером, чтобы ежонок ночью не замерз. Моисей сердито топает ногой и с размаху захлопывает дверь к себе в комнату.
