Дороти просыпается затемно. Спустившись на цыпочках по лестнице, она видит, что чутье ее не подвело – завернувшись в одеяло, Моисей спит рядом с корзиной, у самой плиты. Ежонок уже мертв, тельце окоченело, и лапки вытянуты в никуда, а ротик разинут. Она оглядывает спящего сына и сожалеет о своей давешней вспыльчивости. Вздохнув, она поплотней укутывает Моисея одеялом и уносит корзину с ежонком в сад, где трава уже покрывается инеем, а небо озаряет розоватый проблеск нового дня.
Вернувшись в дом, она разогревает овсянку и тихонько его тормошит.
Поначалу он ей не верит, и она отводит его сад, где Моисей приподнимает тряпочку и смотрит на тельце в корзине. Плачет он, закрыв лицо руками.
А между всхлипами спрашивает:
– От чего он умер?
– Он был еще совсем малыш, нельзя было надолго оставлять его без присмотра, – пытается объяснить Дороти. – Он так замерз, а мамы рядом не было.
Они выкапывают для него под яблоней ямку и хоронят ежонка, а потом Дороти помогает Моисею связать две палочки, чтобы поставить над его могилкой крест.
Много лет спустя эти слова преследуют всякий раз, когда она ставит на подоконник каменный фонарь и выглядывает из окна в черноту ночи.
Наступает день, и у нее случается задержка. Дороти не сразу это замечает, но однажды утром ее начинает тошнить, и она выбегает из кухни, бросив на плите овсянку для Уильяма. Ее рвет посреди огорода, и во рту остается желчный, кисловатый привкус. Она догадывается, что это означает, потому что ее мать мутило целыми днями, когда она вынашивала второго ребенка, и тряпки для месячной крови уже не появлялись в стирке.
Она распрямляется, вдыхает полной грудью свежий приморский воздух. И опирается о стену, едва не падая в обморок. Но с выводами лучше не спешить; она решает выждать пару дней для пущей уверенности.
Но дни сменяются, а сухость и тошнота никуда не уходят, и она все больше в этом уверяется. Она ощущает какие-то изменения в собственном теле и часто смотрится в зеркало, пытаясь понять, заметно ли это со стороны.
Дороти не хочется делиться этим с Уильямом, как будто это тайна для нее одной. Она стоит возле окна и смотрит на море, на озаренную солнцем расплывчатую дымку горизонта и поглаживает самую малость округлившийся живот. Здешние женщины рожают одного за другим, будто кошки. Неужели и они из раза в раз переживают это чудо, этот страх? Ей хочется оставить все как есть, побыть наедине с заветным ребенком, насладиться таинством их единения.
Однажды утром, когда она возвращается на кухню с черного входа, куда в который раз, схватившись за живот, выбегает, опершись на дверной косяк, Уильям спрашивает.
– Дороти, не может быть! Неужели ты… – Голос у него дрожит.
Дороти кивает.
– Кажется, да. Мне кажется, да.
Они улыбаются друг другу, и Дороти озаряет проблеск надежды: ведь это их первая за долгое время крупица семейного счастья.
Уильям подходит к ней и заключает в объятия, вне себя от радости, что их неуклюжего совокупления каким-то чудом оказалось достаточно.
– Как же я рад, – произносит он, и в этих словах заключено столько смыслов – раскаяние и прощение, сожаление и облегчение, развеянный страх. А за всем этим кроется смутное, затаенное счастье.
Уильям целует ее волосы.
– Как же я рад, – повторяет он.
И Дороти признательна ему за нежную ласку. Она и сама очень рада: в ее утробе теплится новая жизнь, и, может, с этого момента для нее – для них обоих – все начнется заново. Но к радости примешиваются и другие, неприятные чувства, ведь ее заветное дитя уже не принадлежит ей одной. Прильнув к нему, она закрывает глаза.
Позже Дороти лежит в постели без сна. Тошнота понемногу проходит. Рядом тихо похрапывает Уильям. Иногда он принимается храпеть, едва прикрыв глаза, и ее поражает его способность быстро засыпать и спать до самого рассвета. Дороти давно это подметила – сама она частенько просыпается, особенно теперь. Но наконец глаза слипаются, и ее уносит в пограничное царство меж сном и явью. Она словно сама обращается морем, дыхание как набегающий и отступающий прибой, грудь вздымается и опадает волной, а волосы, как водоросли, разметались по подушке.
Внутри у нее что-то шевелится. Едва заметно, будто крохотное создание ворочается у нее в животе. Руки ее изумленно скользят по телу, пытаются нащупать затаившуюся в недрах новую жизнь, проникнуть в тайну их единения порознь. Она растет ввысь и вширь и заполоняет собой все океаны на земле, вмещает в себе всю полноту жизни.
