Схватки приходят зимним утром, когда за окном белым-бело. Застигнутая врасплох, Дороти сползает на пол возле очага, едва удержав равновесие. Уильям едва успевает помочь ей подняться по лестнице, как у Дороти отходят воды, и, промочив ее до нитки, разливаются по полу. Уложив ее в постель, он мигом убегает за повитухой. Они приходят вдвоем – старуха с молоденькой девушкой. Ее мучения и страх их ничуть не смущают, и они вовсю болтают то с ней, то между собой. А сами кипятят воду, меняют полотенца, прикладывают ей на лоб холодные примочки, заваривают чай, Уильям же пережидает внизу. Дороти ума не может приложить, как женщины с этим справляются, такой-то боли уж наверняка никто не испытывал – она переполняет ее изнутри; Дороти пытается пройтись по комнате, но сгибается от боли пополам, вцепившись в подоконник, а следом уже ползет на четвереньках, в то время как повитухи пытаются вернуть ее в постель, но она, как дикий зверь, не в силах усидеть на месте.
Она понятия не имеет, сколько проходит времени, сколько часов или минут, но наконец им удается затащить ее в постель, и между схватками и волнами мучительной раздирающей боли Дороти погружается в ошеломленное молчание, а тело ее тем временем безустанно трудится.
Кто-то трясет ее за плечи.
– Дороти, тужьтесь! Тужьтесь!
И она тужится, даже когда уже нет мочи тужиться, когда это мучение и вместе с тем насущная потребность; она тужится, и наконец из рассеченной, разорванной плоти вместе с брызнувшей кровью и нахлынувшей волной облегчения появляется дитя. Она откидывается без сил на постель.
За окном на фоне сумеречного неба падают пушистые снежинки.
Повитухи принимаются за малыша.
– Это мальчик, Дороти. Здоровый мальчуган, – говорит старшая. – У него… – и вдруг она затихает.
– Скорее, надо снять, – отзывается вторая. – Иначе он не сможет дышать.
Дороти, едва дыша, вся в поту, пытается приподняться на локтях.
– В чем дело?
– Ничего страшного, милая.
Но повитухи возятся, склонившись над ребенком, трогают его, взволнованно перешептываются.
– Что вы такое говорите? Что с ним?
– Вот и все, – отвечает ей младшая. – Все с ним хорошо.
И она похлопывает малыша по спинке, пока он наконец не издает хрипящий, булькающий крик, переходящий в плач.
– Слышите? Нам только этого и надо. Я сама такого никогда не видела, но волноваться тут нечего. Говорят, что это даже к счастью.
Но чем больше она тараторит, тем страшнее становится Дороти.
– Дайте мне ребенка, я хочу его увидеть.
Повитухи переглядываются и неохотно передают малыша в руки Дороти. Она сжимает крохотное запеленатое тельце и вскрикивает. Голову и щечки у ребенка закрывает «капюшончик» из кожистой пленки. Женщины пытались снять ее со рта и носа, но она прилипла к скальпу, зацепилась за ушки и перекрыла малышу глаза, которые теперь лишь смутно проступают сквозь плеву.
Сердце у Дороти колотится, а из груди вырывается хриплый всхлип.
– Что это? Что это такое?
– Это просто «рубашка», – отвечает молодая повитуха и несмело улыбается. – Всего лишь кусочек того, в чем он вырос. Надо осторожно оттереть ее бумажкой. Есть у вас бумага?
Повитуха постарше наклоняется к Дороти.
– А пленку лучше приберечь. И тогда ребенок не утопнет. Своего рода оберег.
Дороти отшатывается.
– Даже не подумаю.
И оборачивается ко второй повитухе.
– То есть пленка сойдет?
Повитуха помоложе берет ее за руку.
– Ну разумеется. А теперь не подскажете, где можно взять бумагу?
От облегчения Дороти вся обмякает. Она быстро объясняет, где лежит бумага, и молодая повитуха бежит вниз по лестнице.
Пожилая же подходит поближе к постели.
– Уверены, что не хотите ее сохранить? Ребенок, рожденный в «рубашке», – особый ребенок, и роды тоже непростые. Явно феи постарались.
Дороти стискивает малыша в руках и отворачивается от старухи, но все еще не может взглянуть на ребенка с этой жуткой патологией на голове.
Тут женщина помладше возвращается в комнату.
– Хватит забивать ей голову всякими старыми суевериями.
Дороти торопливо отдает ей малыша.
– Просто снимите эту пленку, пожалуйста.
И всего за пару минут повитуха бережно ее оттирает.
– Вот и все. Как новенький. А бумажку просто выброшу в огонь внизу.
Но Дороти уже не слушает, а прижимает к груди малыша, разглядывает его личико, наконец открывшееся целиком и полностью; оно напоминает сморщенное яблоко, а чистые светлые глазки щурятся и разглядывают Дороти в ответ. Она прижимается щекой к его щеке, вдыхает его сладкий запах. От сердца у нее отлегает, тело обмякает, и ее охватывает необычайное умиротворение.
Он само совершенство.
