Дар рыбака полностью

– Немудрено, что ничего не успеваешь по дому, если постоянно с малышом сюсюкаться. Давай его сюда.

Она протягивает руки и выхватывает Моисея у Дороти.

Глаза у Дороти встревоженно округляются.

– Что ты делаешь?

– Я уложу его в соседней комнате.

Голос у Дороти страдальчески слабеет.

– Нет, ему приятней здесь, со мной. Джейн. Прошу. Верни его мне.

– Приятней? Грудничкам нужна тишина и спокойствие.

И Дороти презирает себя за то, что слишком измотана, слишком напугана, чтобы перечить.

Вскоре Моисея, спеленав, укладывают в колыбельку возле очага в смежной комнате, а Дороти потихоньку пьет горячую похлебку, чтобы, по настоянию Джейн, набраться сил, а она тем временем хлопочет на кухне. Дороти все время прислушивается, готовая по первому зову Моисея сорваться и взять его на руки. Когда все наконец намыто, вытерто и выметено, Дороти еле слышно облегченно вздыхает. Джейн теперь может вернуться домой, но она права, Дороти нужно взять себя в руки и следить за чистотой и порядком. Оберегать домашний очаг.

– Спасибо, Джейн, что бы я без тебя делала, – говорит она как можно искренней, хотя сама только и думает, как кинется в соседнюю комнату к малышу, едва Джейн ступит за порог, и, прижав его к груди, будет ждать возвращения Уильяма. – У тебя, наверное, своих дел дома целый ворох…

Она прерывается на полуслове.

Джейн якобы в недоумении смотрит на Дороти, но тут лицо у нее проясняется.

– О, домой я даже не собиралась. Я постелила себе в каморке, задержусь у вас ненадолго.

Встряхнув кухонное полотенце, она проворно его складывает.

– Уильям попросил – подсобить по дому то есть.

Слезы, подступающие по любому поводу с рождения Моисея, наворачиваются ей на глаза.

– Уильям попросил?

Моисей издает пронзительный крик, переходящий в плач, и Дороти, морщась от боли, с трудом поднимается.

– А начнем, пожалуй, именно с этого: нет никакой нужды брать малыша на руки всякий раз, когда он плачет, – нельзя же позволять ему тобой помыкать. Он всего лишь разминает легкие, не более. В нашей семье мальчишки выросли такими крепкими не оттого, что им потакали на каждом шагу.

И Дороти думает: «Да что ты в этом понимаешь?» Но тут же про себя оговаривается: «А я что в этом понимаю?» С приходом молока груди у нее начинают болеть, и плач Моисея становится настойчивей, пронзительней. Молоко протекает сквозь платье, и она встает, сгорая со стыда. Джейн стоит перед ней, и взгляд ее падает Дороти на грудь, на потемневшую ткань.

– Сходи-ка лучше переоденься, – говорит она, едва скрывая отвращение. – Я присмотрю за малышом.

– Нет, Джейн, ему нужна я.

Дороти самой не верится, что ей приходится вымаливать у Джейн разрешения покормить своего же ребенка, и она хочет было ее оттолкнуть, прогнать вон из дома, но Джейн ее опережает и поспешно удаляется в соседнюю комнату. Дороти идет за ней следом. Джейн склоняется над колыбелькой и заглядывает малышу в лицо. Затем протягивает руку и, загнув одеяло, укутывает его поплотней.

Дороти хочется оттащить ее от ребенка, чтобы она на него даже не смотрела. Плач Моисея для нее – настоящая пытка, и Дороти кидается к колыбельке, уже чуть не отталкивает Джейн, как вдруг та поднимает взгляд. И Дороти припоминает взгляд, каким Джейн ее одарила в тот злополучный вечер, когда она пришла к ним на ужин.

От ее враждебности у Дороти чуть дыхание не перехватывает.

Она отступает и чувствует, как кровь отливает от лица.

Потому что по глазам понимает – Джейн знает.

Знает, что отец ребенка вовсе не Уильям.

Все случается одной ужасной ночью, когда они лежат в постели и в очередной раз делают вид, будто спят. Дороти опять пытается завести разговор.

Уильям лежит к ней спиной, и Дороти кладет руку ему на плечо.

– Уильям?

Но он не шевелится.

– Что толку это обсуждать?

– Вдруг это как-то поможет.

– Тут уже ничем не поможешь, – отзывается он и натягивает на плечо одеяло в знак того, что разговор окончен.

Дороти же только распаляется.

– Ну разумеется, ведь ты мне даже объяснить не хочешь, в чем дело.

А ей необходимо понять, что с ней не так, раз то, что так легко дается остальным, никак не удается им. Как остальные женщины с этим справляются – откуда знают, как себя вести? Кто им объясняет?

– Ложись спать, Дороти, хватит.

И она отворачивается, вот только сон никак не идет, и она лежит, уставившись в темноту. Когда же тело его обмякает и он начинает похрапывать, Дороти окончательно теряет терпение. Она спускает ноги с кровати; холод обжигает кожу иначе, чем злость или стыд. Уильям, даже если слышит это, не задает ей вопросов, а Дороти, укутавшись шалью, не утруждается его будить и сообщать, куда идет. Спустившись по лестнице, она натягивает ботинки, но даже шнурки не завязывает в отчаянной спешке скорее сбежать, испытать хоть что-то помимо обиды и отвращения.