На улице чернеющее море освещает яркая луна; мимо нее, словно дымка, бегут облака. В лунном свете серебрится растущий вдоль обрыва мышиный горошек, и Дороти бежит вниз по ступенькам, ночная рубашка развевается на ветру, а под шалью тело коченеет от холода. Пенистые волны то захлестывают берег, то опять отступают, а злость с обидой закипают у нее внутри, и Дороти ступает в ледяную, до боли холодную воду.
Джозеф замечает ее только тогда, когда слышит яростный вопль. Он спустился проверить, хорошо ли закрепил швартовы, и завязывал последний канат. С неба накрапывает дождь. Сперва он думает, что это какая-нибудь птица или раненое животное на утесе, и не верит собственным глазам, когда видит Дороти, стоящую среди воды прямо в ботинках. Она стискивает руками шаль, и волосы хлещут ей по лицу.
– Дороти?
Она оборачивается, и он впервые видит ее такой уязвимой, такой беззащитной. Не в силах собраться с мыслями, она лишь смотрит на него, словно не понимает, откуда он взялся.
Дороти не сводит с него глаз, а он подходит все ближе. Она не может пошевелиться; ее охватывает глубокое умиротворение, и она протяжно вздыхает. Дороти не принимала никаких сознательных решений, не переступала черту, но волей случая пришла сюда, как и Джозеф. Как будто так и надо, он снимает свитер и надевает на нее. Она вдыхает его запах, и остаточное тепло его тела передается ей. Он укутывает ее шалью, а затем высвобождает из-под воротника ее волосы, намокшие под налетевшим дождем. Джозеф подхватывает ее локон и подносит к губам. Никто еще не обращался с ней с такой нежностью. Она берет его за руку, и они идут по мокрому песку, а их следы тотчас исчезают.
Укрывшись под утесом, Джозеф поворачивает Дороти к себе лицом и насухо отирает ей лицо. Она не знает, от дождя намокло у него лицо или от брызг прибоя, но тоже его отирает. Когда они соприкасаются губами, ее поражает их мягкость и жар его дыхания, когда он их приоткрывает. И она отвечает взаимностью. Его язык скользит с пытливым любопытством; руки обхватывают ее лицо.
Ей хочется до него дотронуться; она касается его холодными руками, и, вопреки ее ожиданиям, кожа у него совсем не шершавая. Она проводит рукой по спине, от самого затылка до ямочек у поясницы, изумленно перебирает пальцами. Ее ладони прослеживают изгибы его мышц. Оглаживают его восхитительно гладкую кожу. Дороти расстегивает ночную рубашку под свитером, и его руки принимаются исследовать ее плоть. Он задирает ей подол до самых бедер, разводит ноги и, подхватывая на руки, случайно защемляет пальцами кожу; боль откликается в ней острым наслаждением. И вот, в скалистой расселине, под ледяным дождем, он проникает в нее, и она всецело преображается под его натиском и тяжестью тела, а он впивается в ее плоть, запустив пальцы ей в волосы. Она ощущает его напор и нарастающее в ней самой вожделение, что поднимается ему навстречу, подобно приливу, и в конце концов окатывает волной их обоих под рокот моря и лихорадочное дыхание.
После они стоят, прильнув друг к другу: их лица, губы, волосы, пальцы сплетены воедино. Они прижимаются друг к другу, словно впали в беспамятство – словно наконец опомнились.
– Дороти, – хрипло шепчет он.
– Не говори, не говори ничего.
– Посмотри на меня.
Но ей не хочется, ведь тогда все будет кончено, а это означает, что она совершила непоправимое. Дороти открывает глаза. Джозеф смотрит на нее спокойным, теплым взглядом. Оглаживает ее щеку и целует в волосы, но опасения ее оправдались, и очнулась она уже по ту сторону, совсем другим человеком, нарушившим все до единого правила, которые в нее закладывали с самого детства.
Голос у нее срывается:
– Нам нельзя… – Отпрянув, она только теперь со стыдом замечает, что стоит в одной ночной рубашке, его свитере и ботинках на босу ногу.
Они одновременно наклоняются за шалью и ненароком сталкиваются плечами.
– Не уходи, – просит Джозеф. – Подожди.
– Прошу тебя, Джозеф! – вскрикивает Дороти в ужасе, ведь ей опять придется обращаться с ним, как с чужим, и у нее в голове не укладывается, как с этим жить.
Не глядя на него, Дороти снимает с себя свитер и швыряет ему в руки, а сама забирает шаль и укутывается в нее. Обмениваются они неуклюже, неловко.
Джозеф хватает ее за руку.
– Что с нами стряслось?
Но она не хочет это обсуждать, ведь уже слишком поздно, и она вырывается.
– Что сделано, то сделано, – отвечает она. – Назад не воротишь. Я ведь теперь замужем. Мне жаль.
И ей правда жаль – его, их обоих, ведь, если прежде она думала, что в браке с Уильямом укроется от боли, теперь она знает, что с ним ее ждет только зияющее одиночество.
– Если бы только…
Она оглядывается на Джозефа, и ее собственное отчаяние отражается в его глазах.
Он сильнее стискивает ее руку.
– Если бы только что?..
Но ей нельзя показывать ему, что она чувствует, слишком это тяжело для них обоих, и она уходит прочь, сначала медленно, но с каждым шагом все быстрее, и вот уже бежит по ступенькам к тропинке.
