Таким образом, дальнейший контекст является действительно контекстом бегства. Квинт Курций показывает, как царь, обладающий "простым и прямым характером", дает свое прощение заговорщикам, а затем оставляет Экбатаны в большом экипаже, согласно правилам двора: "Дарий дал сигнал к походу и, согласно древнему правилу, поднялся на свою колесницу... Не осознавая опасности, которая ему угрожала, он торопился ускользнуть от рук Александра, единственного предмета его опасений" [200]. Самое меньшее, что можно сказать - это то, что подобные слова не возвеличивают царя, который уже долгие годы кажется преследуемым единственной заботой: оставить между собой и своим преследователем как можно большее пространство. Затем описываются измена, арест и приводятся рассуждения о превратности фортуны:
"Этот царь, которого недавно везла колесница и которому оказывались божественные почести, стал теперь без вмешательства иностранной силы пленником, посаженным на позорную повозку... Чтобы царь не был лишен почестей, его связали золотыми путами: это еще одна из насмешек, которыми судьба не переставала его осыпать. И чтобы нельзя было узнать царя по его поведению, повозку покрыли мерзкими кожами" (IV. 12.16,20).
Предупрежденный об этих событиях, Александр еще больше ускоряет темп, как никогда ранее настроенный захватить царя, который ускользает от него начиная с осени 333 года: "Только в нем заключена наша победа" [201], - говорит он своим военачальникам, чтобы передать им свою энергию, когда готовится к тому, чтобы удвоить темп, пересекая засушливые районы в ужасную жару, без достаточных запасов воды [202]:
"Он гнал свою армию в ужасной спешке; это был скорее бег, чем поход; даже ночью они не отдыхали от дневных трудов [203]... По дороге он видит, что, продвигаясь со всей возможной скоростью, он оставляет в арьергарде очень много солдат." Много лошадей пало. Темпе менее он продолжил свой путь с той же скоростью и прибыл на одиннадцатый день в Рей, расположенный в дневном переходе от Каспийских Ворот, которых тот достиг в том же темпе, что и Александр... Отчаявшись захватить Дария за счет скорости, Александр оставался на месте пять дней, позволяя своей армии отдышаться, а затем выступил против Парфии... [Предупрежденный об аресте Дария] он еще более ускорил движение, взяв с собой только отборных воинов [элитные войска]... Он двигался всю ночь и весь день, и следующий день до полудня; затем, дав своим людям немного отдохнуть, он снова двигался всю ночь..... [Информированный о развитии и последних событиях заговора] он считал, что должен изо всех сил продолжать преследование. Уже и люди, и лошади были обессилены от непрерывной усталости, но Александр продолжал свой путь... [Выбирая короткий путь] который пересекал пустынную, безводную местность, он отправился в путь к вечеру и двигался с максимально возможной скоростью. Пройдя в течение ночи приблизительно четыреста стадий [204], на заре он напал на варваров" (Арриан I 1.20-21, извлечения).
После нескольких месяцев, когда он жил "изгнанным из своей собственной империи" [205], Дарий достиг конца своего отчаянного бега, умирая в нищете, оставленный всеми - за исключением своего пса [206]! Хозяин останков своего врага, которые он приказал похоронить в царских гробницах, Александр стал победителем. Совсем как Дарий до весны 334 года, он мог наконец считаться царем нижних и верхних земель. Тем не менее триумф был неполным, так как Бесс в Бактрии намеревался захватить венец Ахеменидов под именем Артаксеркса. Бегство Дария закончилось, но Александру, его преемнику, пришлось преследовать нового соперника, хозяина сатрапий внутренних земель [207]!
Наши авторы ищут причину поражения Дария не только в личных качествах Великого царя. Проявленные Дарием реакции и принятые им решения связаны также с причинами, которые мы квалифицировали бы как организационные. Принимая во внимание тот факт, что у древних авторов нет никаких причин заниматься глубинным анализом, слабости персидского лагеря демонстрируются на основании симптомов, которые, с их точки зрения, ярко показывают то, что историография в течение долгого времени оценивала как проявления "ахеменидского упадка". Эти симптомы ярко выражены при помощи анекдотов и exempla, которые неутомимо переписывались начиная с Античности, или в описаниях, которые интерпретировались в неизменном ключе.
