Он замечает, что поучительные истории об отношениях Александра и жены Дария породили немало сомнений. Отметим, например, что в "Романе об Александре" (II. 17.5), жена Дария остается живой, и, когда посольство Великого царя приходит, чтобы предложить обмен, Парменион настаивает, чтобы Александр принял предложение, выступая с речью, полной цинизма: "Что касается меня, Александр, я взял бы богатства и землю, которые тебе предлагают, и отдал бы Дарию его мать, детей и жену, переспав с нею!" С другой стороны, если, согласно легенде, Статира умерла в родах незадолго до сражения при Гавгамелах [86], стоит предположить, что отцом ребенка мог быть только Александр. Что бы там ни было, трусость Дария-беглеца яростно осуждается при помощи речей и отношения царевен [87], а легенда, порожденная действиями Александра, приписывает Великому царю роль того, кто будет удостоверять подлинность бесподобного мужества его врага.
Эта сцена происходит после объявления о смерти Статиры, которая, согласно другой, более политически корректной версии, "была изнурена усталостью нескончаемого похода и моральными страданиями [88]... Александр похоронил ее с царскими почестями и оплакивал ее со столь искренней болью, что его человечность заставила сомневаться в его воздержанности, а его скорбь позволила сомневаться в его целомудрии" [89]. Таким образом, чтобы снять с Александра все подозрения, древние авторы повторно вводят Дария в список актеров. Они намереваются воспользоваться давно известной литературной уловкой, благодаря которой действие переносится в персидский лагерь. Недоверчивый читатель будет, возможно, удивлен, но при этом очарован таким поворотом событий. Он вдруг узнает, что один из евнухов из свиты царицы, по имени Тириот, "воспользовался паникой и стенаниями, чтобы прокрасться через наименее охраняемую дверь, которая располагалась со стороны, расположенной дальше всего от лагеря врагов. Он дошел до лагеря Дария и упал, увидев часовых, которые отвели его, стонущего и в разорванных одеждах, в палатку царя. Едва увидев его, Дарий почувствовал тысячи мрачных предчувствий" [90]. Проинформированный о печали, проявленной Александром, и завидуя молодости своего противника, царь утверждает, что подобные страдания, по его мнению, свидетельствуют о позорной связи между Статирой и ее победителем. Он допросил евнуха. Царю пришлось принять неизбежное, результатом которого была его мольба: "Боги моей родины, укрепите вначале мой трон; а затем, если моя судьба бесповоротно решена, сделайте так - я умоляю вас об этом - чтобы царская власть над Азией перешла к столь справедливому врагу, к победителю, к врагу столь сострадательному!" [91]
Не только Дарий признает неслыханное мужество своего противника, но, в то время когда его армия готова сражаться, он сам заранее допускает законность победы Александра. Кроме того, согласно Юстиниану и Квинту Курцию, именно вследствие восхищения македонским царем он решает послать третье посольство: он не только готов оставить все территории к западу от Евфрата, чтобы забрать своих мать и дочерей, но и предлагает Александру "сохранить в качестве заложника, как гаранта мира и законности, своего сына Оха" [92]. Если воздержанность Александра и достоинство Статиры подтверждается главным заинтересованным лицом, противником первого и мужем второй, то можно ли сомневаться в подлинности сказанного?!
Таким же образом, как красивая сказка о Сисигамбис и ее внучках не несет заслуживающей доверие информации о подлинных традициях женской жизни в персидских дворцах, так и история евнуха Тириота переносит читателя в такие места, которые никогда нигде не описывались - например, в царскую палатку, о которой мы ничего не знаем, и показывает Великого царя, который, похоже, лишен каких-либо конкретных человеческих черт. Все сказанное служит одной совершенно ясной политический цели: показать, что Александр хороший царь, умелый завоеватель и хороший сын!
Давайте вернемся к Дарию и Статире, столь часто упоминаемой, но никогда по-настоящему не описанной, за исключением формулировки Плутарха: "Статира была, как говорят, самой замечательной из всех Цариц, так же как Дарий превосходил всех мужчин по красоте и представительности. Их дочери были на них похожи". Согласно словарю, используемому для хвалебных песен, термины, которыми "описывается" Дарий ("красивый и огромный") столь же стереотипны, как и те, которые описывают Статиру [93]. Если к этому добавить мужество, замеченное самим Александром на совсем юном лице Оха [94], современный читатель легко представит себе фотографию образцовой буржуазной семьи, сделанной по случаю годовщины свадьбы родителей! Красивые, любящие и единые, Дарий и Статира представляют собой прекрасное лицо царской ахеменидской пары.
