В особенности он высмеивает тех, кто намеревается рабски имитировать великих предков: "Один копирует Фукидида, другой переписывает Геродота", или еще: "Все эти историки пытаются соперничать с Фукидидом" (§ 18,26). Он разоблачает стремление современных ему историков посвящать свои книги восхвалению великих людей, чью биографию они писали:
"Единственный долг историка состоит в том, чтобы рассказать все, как было. Но он не сможет этого сделать, если боится. Артаксеркса, чьим врачом он является; если он ожидает пурпурное одеяние, золотое ожерелье, великолепного коня в плату за похвалы, расточаемые в его труде" (§ 39).
Читатель Лукиана знал, что автор целился этими строками в Ктесия, врача при дворе Артаксеркса, а также во всех тех, кто согласились служить Великому царю и получать от него почетные подарки. Артист или врач, о котором, как о Гиппократе, известно, что он отказался ответить на приглашение Великого царя прибыть к его двору, стал настоящим литературным типажом.
Проблема состоит в том, что, являясь неистовым и страстным сторонником mimesis, Лукиан, будучи талантливым полемистом и пародистом, не нашел ничего лучшего, чем дать несколько уроков этого метода. Адресуя похвалы Фукидиду и Ксенофонту - которых он расценивает как "беспристрастных писателей", что может весьма удивить - Лукиан осуждает Аристобула, который "описывал поединок Александра и Пора, специально зачитывая царю эту часть своего труда, в надежде, что этот пассаж позволит ему снискать милость правителя по причине придуманных подробностей, которые он изобрел для того, чтобы еще более возвысить славу Александра, и преувеличений реальных подвигов вождя" (§ 12). Арриан в своем "Предисловии" выразил всевозможное доверие, которое он ощущает по отношению к Аристобулу, и, возможно, парадокс возник вследствие желания высмеять своего современника. Он состоял в том, что упреки в адрес историков-придворных превращены самим Лукианом в разновидность монархической басни: энергично отклоняя подхалимство Аристобула, "царь взял книгу и бросил ее в Гидасп, по которому они собирались плыть". Мораль истории проста и понятна: идеальный царь - друг правды (aletheia), он ненавидит льстецов (kolakes). Таким образом, Лукиан сам пользовался обоснованиями, не слишком отличающимися от тех, которые употреблял Арриан в своем "Предисловии" для пущей убедительности, говоря Птолемею: "Он сам был царем, и для него врать было позорнее, чем для кого-либо другого".
Конечно, нередко подчеркивалось, что примат подражания, по крайней мере у лучших писателей эллинской и римской эпох, не исключает при необходимости способности к самостоятельному творчеству. Не стоит переводить mimesis совсем буквально, как "подражание"; это не является подражанием, а скорее "ссылкой на литературное наследие" (Ж. Бомпер). Подобное замечание наверняка порадует специалистов от литературы и литературного творчества. Но оно существенно отличается от мнения историка, которому пришлось оказаться лицом к лицу с ужасным чудовищем, порожденным невероятным, но плодотворным союзом подражания и творческого воображения. Естественно, необходимо придавать большое значение различиям между текстами одного античного автора и другого, но нередки случаи, когда древний "историк" посвящает себя подражаниям и при этом готов на самые чудовищные выдумки, абсолютно непроверяемые современными историками. С точки зрения метода, ныне хорошо обкатанного при помощи критики документов, работа историка Александра и Дария очень часто сводится к тому, чтобы взвесить правдоподобие подражания и оценить невероятность фантазий, рискуя придать слишком большое значение собственным интерпретациям.
Ни в коей мере не желая обесценить его талант, можем утверждать, что, будучи современником Лукиана, Арриан также весьма активно использовал ресурсы mimesis. Не стоит сомневаться, что в противопоставлении Александра и Дария, а также в большинстве других пассажей произведения, Арриан, как и большинство его литераторов-современников, использовал и преобразовал в своих интересах замечательные литературные образцы. Фотий говорил о нем, что он был, с точки зрения языка и стиля, "бесспорно, подражатель Ксенофонта". Его восхищение Афинами и Ксенофонтом общеизвестно; свидетельством тому, помимо всего прочего, служит заглавие его книги, посвященной завоеваниям Александра - "Анабасис". Работая над парными портретами Дария и Александра, невозможно не упомянуть на редкость очевидную параллель, а именно - отчетливое противопоставление Ксенофонтом царя Артаксеркса II и его молодого брата Кира Младшего. В особенности стоит вспомнить портрет молодого принца, который Ксенофонт, согласно правилам, которым следовал и Арриан, представил в форме развернутого повествования, помещенного сразу после исчезновения Кира с поля битвы при Кунаксе.
