Антон прижал её к груди. Было её жалко как в тот раз в провинции. У неё же никого нет, кроме него. Вечно пьяный дед, полусумасшедшая бабушка, нелюбимый отец, которого всё равно, что и нет. — Ты боишься, что тебя, как и маму, будут звать падшей? Тебе не надо ничего бояться. Я всегда буду с тобой. Почему ты передумала идти в Храм? Я же пойду с радостью, без тайной насмешки. И платье готово, убрано давно.
— Мне не нужно разрешение их Надмирного Света, в который я не верю. Я сама буду смеяться в душе над ритуалом, который надо совершать только тогда, когда в него веришь, понимаешь? Это таинство. Но оно таково только для верующей души. Мне нет в Нём необходимости. В Их Надмирном Свете. У нас своя вера. Понимаешь?
— Какая вера? В тот Зелёный Луч, которым ты бредила?
— У нас свой Творец. Это наше Алое Лучезарное светило, наш сверхразумный резервуар, в котором и зарождаются наши души, которые воплощаются в тела на подвластных светилу планетах. Они растут там, а Звезда собирает готовый урожай зрелых душ, которыми она обогащается. Мы становимся частью Её, Материнского и Отцовского вместе, Разума, Её, Его живой Сверх Души. Так происходит везде. А Зелёный Луч, это … Вроде вашего звездолёта. Ему нельзя поклоняться. Это не совсем и техническое приспособление, потому что он живой, но он… Такое же творение, как и прочие, а не Творец.
— Это дед засорил твою голову? Ты несёшь в себе частицу, и весомую, нашего Солнца в своей генной структуре. Никакой Луч тебя не унесёт, никакой Лучезарный Творец тебя не дождётся, чтобы полакомиться твоей, как ты говоришь «зрелой душой».
— Ты ничего не понял. Кто и кем лакомится? Творец не каннибал из местных одичалых джунглей! Я только объяснила, что их Творец, Он другой. А Мой мне разрешил тебя любить. Любовь это и есть разрешение, которое Он даёт душе человека.
Антон только вздохнул, не умея вести дебаты о вере. Был бы тут тот монах, с которым дружила мама, или сама мама…
У неё уже набухала грудь, под глазами появились тени, будто это были тени от её пушистых ресниц, похожих на крылья бабочек. Ресницы тревожно вздрагивали, а глаза стали совсем прозрачными. Но сама беременность протекала без всяких осложнений. И внешне она оставалась прекрасной, и всё так же влекла к себе, с тою же силой, что и впервые. Ничего не изменилось в его отношении к ней. А что касается души, то он и не понимал, где заканчивается его душа и начинается её. Она жила в нём даже во сне.
— Почему ты никогда не показывала мне изображение твоей мамы?
— У меня их нет.
— Как это может быть?
— Она у меня в сердце. Во мне. Всегда. И я чувствую, как она обнимает меня своим крылом. Я её спрашиваю: «Мама, где второе крыло»? А она отвечает: «Отец сломал. Но я», — говорит, — «поправлюсь, мы встретимся, и будем вместе летать в наших мирах».
— Но ты совсем не похожа на мать.
— Разве ты видел её?
— Да нет… Но по твоим рассказам она была какая-то другая.
— Видимо, она очень старалась выполнить заказ папеньки. Родила его копию, но женскую. Хотя он всегда уверял её, что связался с ней от пустоты, а любил кого-то там на Земле. Кого-то, кого тоже обидел.
— Ну, это пусть кому-нибудь другому рассказывает. Такой красавицы ему уже нигде не найти.
— Ты же не видел её никогда?
— Мне Нэя рассказывала. Да и вообще. По тебе, что ли, непонятно, какой была твоя мама. Он же грубый, здоровый. Бритоголовый как бандит из Эпохи Войн. Как могла твоя мама такого выбрать? Как мог он породить такой Космический Шедевр?
— Ты тоже не любишь его?
— Нет, это не то. Я его уважаю как редкого, всё же, человека. Он умён, неординарен, но то, что рассказывала ты о нём, это же чудовищно! А то, что говорил Франк Олегу? Это вообще уже за пределами человеческих рамок, но уже в отрицательном смысле, понятно.
— А что он говорил Олегу, доктор Франк?
— Да так. Тебе лучше не знать.
Нэя проснулась резко и внезапно, будто кто толкнул. Рудольф спал. Мрак ночи уходил, а свет ещё не пришёл. Этот переход от тьмы к свету, ни то, ни сё, серый субстрат неопределённости, действовал на психику угнетающе. И страшное впечатление сна усиливалось, а вернее, не рассасывалось от пробуждения, и лёжа с открытыми глазами, она не могла вынырнуть из тягучего, всё ещё клубящегося в ней и вокруг сновидения. Снился Тон-Ат, и страшен он был не тем, что явился из мира мёртвых, а что ощущался живым и тогда, когда она проснулась. В хрустальной спальне его не было, но явственный след того, что он был тут только что, сохранялся. Он вовсе не был добр и ласков взором, как при их совместной жизни, а пугал отстранённой холодностью, чуждостью.
