Вязкая субстанция страхов, сомнений и неуверенности, погрузила моё сознание в состояние мало радостное. Я так часто тонула в его прозрачных, но совсем не ясных глазах. Их зелёная вода с чёрными, твёрдыми зрачками много чего таила в своих глубинах, ласково играющих мне лишь своей поверхностью, искрясь лишь его определенной надобностью во мне, но в чётких границах, жёстко и ощущаемых. Я вовсе не стала для него всем, его смыслом и жизненным нервом его существования, его семьёй. Он чётко отделял свою жизнь, наполненную не особо-то и понятной мне деятельностью, от моей жизни. Он появлялся, когда хотел меня, вызывал к себе в «ЗОНТ», или брал на озеро в горы, иногда в свой жилой отсек под землёй, но не тот страшный, а другой. А так, он жил своей жизнью, закрытой от меня, а я своей, которой он не интересовался в силу её игровой несерьёзности для него и смешной мизерности. Я могла бы и не иметь этой жизни, ему было всё равно. Он хранил бы меня как куклу в коробке, от одной игры к другой. И как-то сознался мне сам, что никогда ещё не испытывал такого внутреннего успокоения, а иногда забывает обо мне на дни и дни, настолько я стала ему привычной, как это и свойственно бывает людям, — не думать ежедневно о том, что полностью пребывает в их обладании. Он никогда не щадил меня, удивляясь моей реакции, если его откровения меня задевали.
— Я всегда хотел постоянных отношений с чистой тихой женщиной. Я ценю покой, поскольку я безмерно устал от встрясок и безумств.
— Я чистая женщина и только?
— Этого тебе мало?
— Я хочу любви.
— Что же, по-твоему, происходит между нами? Сейчас, вчера, желательно и завтра. Или убежишь?
— Куда? Куда мне бежать? Если в пустыню к изгоям.
— Да я тебя и там найду.
— Не найдёшь. И искать даже не станешь. Ничего ведь не повторяется. Тогда в столице знал обо мне, когда я вернулась, когда я портила зрение в полутёмном подвале, но не захотел вначале вернуть, вернуться сам. Сопел от обиды, хотя и следил. На рынке, где я встретила странного человечка, и он сказал, твой муж прошёл, иди, а то опять разойдётесь… Я знаю, не будешь уже искать, если что.
— Если что? Ты о чём? Планируешь побег? Если же быть предельно откровенным, я не буду за тобой бегать. Захочешь уйти, уйдёшь без препятствий. Я же обещал тебе это. Выход всегда свободен.
Ну и где тут была любовь?
— В чём дело? — и он как палач пронзал мои глаза своими, становящимися целиком твёрдыми и пронзающими глазами. Как у того скорпиона из моего сна. — Что за настроение? Почему и о чём ты тоскуешь? Что тебя перестало устраивать? Ну?
Прятаться от его проницательности я не умела. Он шарил в моих, и впрямь тоскующих глубинах, но отчего-то не находил того главного, что постепенно становилось важнее всего прочего, что уже жило и разворачивалось во мне. Хотя я часто ловила на себе его изучающий и задумчивый взгляд, когда он считал, что я отвлечена от него.
— У тебя поправилась грудь, — сказал он, когда мы проснулись, трогая мою грудь, будто изучал её как врач, а не как любовник, не вкладывая в это изучение привычной ласки, — но сама ты похудела, — больше ни о чём не спросил. Только добавил, — И эта твоя метафизическая тоска в глазах. Они стали другие.
— В чём другие?
— Ты смотришь рассеянно, не фокусируясь на мне как раньше. Ты что же, решаешь проблему побега? Не мучайся, когда захочешь уйти, я дам тебе всё для того, чтобы ты смогла жить сносно. Не скажу, что роскошно, потому что считаю, что здесь этого не дано никому.
— А сам ты?
— Я здесь не вечно буду.
— То есть, ты легко допускаешь возможность жить без меня?
— Я много лет жил без тебя. Сколько я с тобой? Два года.
Я отвернулась от него, и вся сжалась. Но он умел, если хотел, всё превратить в пустяк. Обхватив меня, он прошептал, щекоча ухо, — Это же твоя затея бежать, а не моя…
— Нет у меня никаких затей.
— Если нет, то о чём твой лепет, моя глупенькая нимфея…
Потом мы любили. Перед тем как заснуть, он положил свою руку, налитую сонной тяжестью, на мой живот, мешала мне шевельнуться. И мне не хотелось терять это ощущение родной тяжести на себе, будто она могла быть защитой тому, кто скрывался в изначальной темноте чрева, и чьего будущего я ещё не знала. Когда же я выскользнула, он даже не проснулся, или же не захотел, если и почувствовал, что я встала и ушла.
