Я ничего не знала в то время о его земной Ксении, о ней он расскажет мне позже. Он не умел любить настоящее. Ему всегда был нужен самообман, мираж того, что было, а может, и не было, и он всё придумывал. Когда же он не играл в миражи, он был деловито внимателен к себе, будто и не любил, а обслуживал себя, воспринимая меня как безличную обслугу, чьи чувства ему мало и нужны. И эта его странная двойственность сопровождала всю нашу любовь, будто ко мне приникали два разных человека. Нельзя сказать, что он соблюдал некий график, это происходило бессистемно. И в моменты его странного безразличия, хотя и не всегда отменяющего его сексуальное влечение, я тоже лишалась возможности попасть в чудесное инобытие. Где луга были небом, а небо казалось горным озером, опрокинутым вверх и льющим сверху золотое сияние. В такие дни закрытых дверей в райскую перспективу я видела или прозрачный конус пирамиды, или серебристый потолок его подземного отсека, но всегда понимала их конкретность и нависающую плотность. Если же он сажал меня сверху, я чувствовала себя механической куклой и закрывала глаза, чтобы не увидеть отражения своего стыда в его глазах, всегда бывших безжалостными ко мне в такие минуты. От такой любви я уставала, и он казался мне чрезмерным во всём, и в силе, и в резкости, и в ненужной мне длительности этих, становящихся болезненными моему телу, слияний. И тело моё было для меня постыдным колыханием грудей, открытостью промежности, белыми ляжками и разбросанной по плечам взлохмаченной причёской, лезущей в глаза. В его ощупывающих пальцах появлялась жёсткость, а в губах полупрезрительный оскал, — «пью как нужду, не воображай о себе слишком-то уж», — вот как я бы перевела всё это в слова, если бы они были им сказаны. Возможно, это было связано с его периодами эмоционального упадка, нередкого тут для них всех, живущих в чуждом мире, да ещё и в подземном. Его тянула привычка тела, и не всегда было желание припадать душой к моей, любящей его всегда душе. Он её отталкивал, и она покорно лежала рядом, на простынях, мечтая о повторении совместных полётов.
Но может быть, я и сама не умела желать его также часто, как и он. Он же, видя мое нежелание, хотя и скрытое внешней уступчивостью, обижался на меня за это, что и проявлялось в его неожиданной небрежности ко мне, когда несостоявшийся полёт бухался о физический план и приносил привкус разочарования в последующий отдых. Хотя он сильно сжимал меня и в прозаические эти моменты, будто боялся, что я улечу одна, без него. И он опять останется один. И чувствуя свою ему необходимость, я прощала ему всё.
Однажды ранним, даже не утром, а только первым мгновением его проявления, когда мне особенно не хотелось возвращаться в предутренний кошмар, напугавший меня и не отпускающий из себя моё уже проснувшееся сознание, мне удалось вытащить Рудольфа из его сна и увлечь своей игрой. В страшном том сне, похожем на явь, приходил ко мне Тон-Ат. Только Рудольф обладал способностью вытеснить из меня всё то, что не было им самим. И в тот момент, когда первый луч коснулся конуса, самой верхней точки пирамиды, в меня и вошла та волна. Она накрыла меня целиком, как в кристалле в первую ночь с ним, а отхлынув и лишив понимания, где я и что со мной, оставила во мне то, ради чего и пришла. На этот раз в её силе было скрыто нечто, пожелавшее зацепиться и прорасти во мне. Произошло зачатие.
Почувствовав это нечто, произошедшее со мной, во мне, и убедившись в этом, я ничего не сказала Рудольфу. Или я боялась его негативной реакции? Несмотря на своё детское желание прятаться и убегать, по возможности, от тяжёлой реальности, я же понимала, что желание мужчины к женщине и желание иметь от неё детей, это не всегда одно и то же. И то, что когда-то он обещал мне много детей, так он был совсем другим тогда. Я могла бы сказать, что и тогда он одурманивал обычной золотой пыльцой влюблённую девушку, на которую столь щедры коварные любовники. Но так ли это, если всё было преисполнено искренности и глубины? Я помню до сих пор. Что же я имела сейчас? Он уже не мечтал о детях, если даже дочь держал до её взросления далеко от себя. Он жил настоящим, и своё будущее, ясное дело, не связывал с Тролом и его обитателями.
