— Буду, — засмеялась я, радуясь и его хорошему настроению, и своему ожидающему меня близкому счастью. Если бы скромный доктор мог знать, какие фантазии распирали сейчас моё воображение, если бы он, хоть краем глаза увидел, на что я способна, если хочу любить так, как сейчас. И как мне невыносимо ждать даже это жалкое время своего вожделенного женского торжества над Рудольфом. Даже не представляю себе, как он выдержит всё, что я изобрела в долгие ночи вынужденной разлуки и своей любовной тоски. Для него. Что понимала в нём примитивная Азира, умея лишь вертеть задом и извиваться змеиным телом? Испорченная зазнайка, она не понимала значения тонкого интеллекта и творческой фантазии для воздействия на такого сложного человека как Рудольф, человека со звёзд. Грубый её и механистичный, заученный секс для животных, месящих пыль у её подмостков, не значил для него ничего. Она и понятия не имела, что сексуальный центр у мужчин, если он человеческий, спрятан в душе, а не в том месте, к какому она привыкла прикасаться бесчувственной, хотя и натренированной рукой.
— Доктор, в чём же заключалось ваше грехопадение? В том, что вы увлеклись женщиной Паралеи? Вы считаете нас неполноценными? Если своё увлечение считаете падением?
— Всё не так. Но объяснять долго. Я гулял по бульвару, не знаю, как называются у вас такие места, — длинная бесконечная аллея, усыпанная алыми листьями. Редкий день этого грустного сезона, когда не шёл дождь. Я увидел женщину, собирающую опавшие листья. Вначале я не отделил её от местного пейзажа. Её платье было заткано такими же пунцовыми листьями. Вышивка загадочная по, буквально голографическому! подобию окружающей природе вокруг. И это уникальное одеяние переливалось, как и сама туманная атмосфера, окутавшая город после дождя. А волосы женщины сливались с тёмно-красноватыми стволами. Я практически налетел на неё в своей задумчивости и отшатнулся. Мне показалось, что она соткалась прямо на моих глазах. Удивительная оптическая иллюзия. Знаете, есть такие игры, когда предлагают из общего фона природы выявить живое существо, которое имеет способность к мимикрии. Я рассмеялся, поняв это. — «Вы Флора»? Она не поняла меня, но улыбнулась приветливо. «Зачем вам листья»? — спросил я, — «если в них уже нет жизни»? Она ответила: «Но её образ сохранён в них». «И что вы будете с ними делать»? «Я», — ответила она, — «выглажу их горячим утюгом, но через бумагу. Они высохнут и не сморщатся, не утратят своего цвета. После этого я аккуратно приклею их черенками к ветке и поставлю её в красивый сосуд, прозрачный. Они надолго сохранят образ уже утраченного своего дыхания и трепета. Ведь новые листья уже не будут ими, я как бы продлю их существование, хотя оно будет отражено лишь во мне». Тут я вступил с нею в полемику. Я ответил, что если представить невозможное, наделив каждый конкретный лист сознанием, то при отпадении его от дерева, вся информация о нём остаётся в дереве. И именно дерево наделяет каждый лист его структурой, его растительным своеобразием. То есть, каждый новый лист на месте отпавшего будет тот же самый, поскольку дерево воплотит в нём тот же самый образ. Утрачена была только недолговечная вещественная структура, а не сам образ, не информация, то есть душа листа. Ты меня понимаешь? Тот же самый лист появится на том же месте, с учётом того, что ветка дерева поднимается всё выше и выше к свету. Сознание листа и дерева есть одно и то же. Оно даёт им жизнь, а они ему развитие. Смерти нет. Есть бесконечный процесс развития, усложнения и качественного преобразования всех форм в явленном Мироздании.
— Она согласилась с вами?
— Она сказала, что обдумает мои слова. Но ей от моих рассуждений стало не так грустно. Она не была молода в вашем понимании, но в моём — эта женщина вообще выпадала из такого понятия как возраст. У неё были глаза обиженной девушки, хотя она и не была девушкой. Мне захотелось пожалеть её. Я понял, что кто-то и когда-то причинил ей настолько глубокую внутреннюю травму, что она не сумела её исцелить, и её внешняя весёлость, живость и улыбка, всё это именно что поверхностное, а в самой себе она несчастлива и одинока. Она была прекрасно одета, и я подумал вначале, что она из высшего сословия вашего непростого мира, но я оказался не прав. Она почти бедна. В её маленьком тесном жилище мы проговорили долгие часы. Меня поразило, что у неё вся мебель, все полочки были уставлены миниатюрной пластикой, изображающей детей, и только детей. Такая своеобразная коллекция фигурок из разнообразных материалов. И я понял причину её неисцелимой и тщательно укрываемой ото всех тоски. Но я не позволил себе ни о чём её спрашивать. И её имя показалось мне земным по своему звучанию — Ифиса. Полное имя — Ифиса-Лан. Я зову её Фиса. Мою погибшую жену и внучку звали одним именем — Анфиса, я звал и ту и другую — Фиса. Это не могло быть случайностью. Подобная встреча.
— Ифиса-Лан? — удивилась я, но не сказала Франку о том, что мы знакомы. — Вы полюбили её?
