— Полюбил? Нет. Дружба, жалость, моё одиночество — вот так я бы это объяснил. Да и не думаю, что ей нужна чья-то любовь.
В медотсеке благоухала клубника. Он утром собрал её в горах. В теплице. Из-за резкого перепада суточных температур в горах, нежные культуры требовали защиты. Она пламенела в глубоком блюде, настолько прозрачном, что материал из чего оно было создано, казался несуществующим. Я по-хозяйски набросилась на ягоды без предложения с его стороны угощаться. Доктор улыбался.
— Как богата природа красками, сочностью и запахами, разнообразием вкусовых вариаций своих плодов, — сказала я. — Почему же люди опасаются избытка всего этого в себе?
Доктор настолько зачарованно смотрел на то, как я поглощаю клубнику, что ничего не ответил.
— Как живешь, Антуан? — спросил Рудольф, меняя только что бывшее лучезарным лицо на привычное, насмешливое, обращаясь к Антону. — Не устал от семейного счастья? Ты заметил, что мы свалились здесь в какой-то пошлый и древний гламур?
— Гламур? Это что? Я не знаю, — Антон сделал попытку ускользнуть в сторону, будто бы спеша по своим делам.
— Гламур? А это девочки в красивых нарядах, весёлое времяпрепровождение, ну и секс, конечно. Куда ж без него. Но чую я, заплатим мы за все эти утончённые удовольствия по полному счёту. Ничто не даётся даром. Пользуешься временно, платишь всю жизнь, это если переформатировать старинную поговорку. И с процентами. Судьба самый безжалостный ростовщик. У неё только так. Если даром, то потом не расплатишься, а если много всего и сразу, то это капкан с приманкой. Поэтому мудрецы древности и предупреждали, избегать поиска и стремлений к удовольствиям, а искать только познаний.
— Вы отрицаете счастье? Его возможность?
— Счастье? Это как вспышка, оно только ослепляет, а потом оставляет человека во мраке, хотя мрак-то этот мнимый, иллюзия ослеплённого сознания. Человек начинает страдать от утраты иллюзии, того, чего нет. Да и не было никогда. Мозги тряхануло, а потом, когда они встают на привычное место, это место почему-то перестаёт устраивать. Ты, я, да и многие тут зацвели все дружно, как подснежники, вернее, как «подземники». Бывают же такие ботанические чудеса как цветение подземных растений. Ты же ботаник, ты знаешь об этом. Даже наш затворник-схимник доктор нарушил свой многолетний тайный постриг. Правда, я не разобрался, какому Богу он дал этот свой обет постника и молчальника. Если местному Надмирному Свету, то не думаю, что Он его усыновит. А если родному земному Творцу, то далеко ведь! Не узнает об этом. Так что все с пониманием отнеслись к его столичным загулам. А что удивляться? Я внизу, Арсений вверху, какой пример мы для подчинённых нам коллег? Мы все провалились в ароматные ловушки, таем и пахнем, как фруктовые леденцы, не считаешь?
— Нет. Я живу и не думаю ни о каком «гламуре». И работу свою выполняю.
— Выполняешь, куда ж и без работы. Хотя, кто с нас её и спрашивает, кроме нашей совести. А остальным завидно, как думаешь? Участились случаи появления здесь этих «жриц любви». А что я им могу возразить теперь? Не военная исследовательская база, а блаженная Аркадия. Гламурный Трол или Трольская Гламурия — вот во что превратились наши «Сады Гора». Горациевич, если вернётся, а он вернётся и уже скоро, точно получит кличку «Горыныч». Всех тут пригнёт к долу, а гнёзда увеселений все испепелит.
— Вы считаете, что любовь — порок?
Венд хмыкнул, отвечая и уже уходя, — «Я славлю женщин и вино/, Довольство и достаток/ Создать приятней одного/ Чем истребить десяток/». Роберт Бернс, не Робин из структур ГРОЗ, и не Бёрд, а Бернс, поэт из Эпохи Войн. Только я вино не славлю. А вот женщин — куда же без них?
Антону не был известен ни Бёрд, ни Бернс. Шеф любил цитировать стихи, хотя помнил их все частично, вечно путал слова и не всегда знал имена самих авторов. Но проверить было некому. Поэзия — как наследие предков мало кого волновала в технически продвинутую космическую эпоху. Сложение рифм, туманный смысл, к чему это? Хотя это и наводило на мысль о том, насколько более утончённые, хотя и отвлечённые отчасти, были люди прошлого. Но и опять же не все. Пока поэты летали на своих крылатых Пегасах в воображаемых небесах, люди науки, люди рационального, вполне заземлённого мышления строили звездолёты и совершенствовали земные технологии. И не поэты, а они первые полетели к звёздам.
