— Ну да. Но хочу забыть, а то трудно уважать себя. Спасибо, что вы всё забыли. Как бы.
— Я не могу ничего ему простить. В отличие от тебя. Я знаю слишком много, чего и не хотел бы знать. Я всё наблюдал и прежде. Его бурную страсть с ужасающими последствиями для тех, кого он ею покрывал.
— Доктор! — Нэя возмутилась, — но он не животное, зачем вы так говорите!
— А кто? В этом смысле он и есть альфа — самец, как у животных. Доминировать и размножаться — это и есть жизненная программа ему подобных. Сама же говоришь, сила, которой ты не умеешь противостоять, хотя и ничего не забыла.
— Вы намекали о Гелии?
— Он сам рассказал тебе о Гелии? Или это был кто-то ещё?
— Гелия была моей подругой.
— Вон оно что! И что же, всё равно тебе? Всё знаешь, и всё равно любишь?
— Да. И умру, если разлюбит.
— Так вот, чтобы не умереть, беги от него прочь!
— Как это возможно? Вы сами-то любили?
— Да. Но совсем по-другому. Совсем.
— Ваша жена была счастливой. Что с нею случилось?
— Погибла. Все погибли. Сын, внуки. — Нэя обняла доктора. Он уткнулся, неожиданно доверчиво в её грудь, будто был маленьким и обиженным старичком. Да он таким и был.
— Скажите, доктор, кто был у него ещё, кроме Гелии? — спросила Нэя, страдая, — Вы так уверенно говорили это. О других девушках…
— Я сказал напраслину в своей запальчивости. Я, как и большинство людей, слишком далёк от праведности, а эмоции мои темны для моего же собственного сознания. Потому они и не управляемы, потому и сотрясают меня, выходя на поверхность из бессознательных глубин, что я не способен пока что к осмысленному диалогу своего сознания со своими бессознательными уровнями. А будь это иначе, я был бы уже и праведником, для которого нет тайн ни в других, ни в самом будущем. До твоего появления в подземном городе после гибели Гелии не было у него ни единой близкой души. Он, я признаю, любит тебя. Это отмечают все. Дай-то Бог, что он исправился. Разве я не хочу вам счастья? И тебе и ему? Я страдаю за него как отец. Я ведь любил его раньше, как сына. Когда он прибыл сюда, он так напомнил мне моего сына Генриха. Светло-пепельные волосы, энергичный, общительный, не умеющий, как мне казалось, лгать и приспосабливаться под то, что ему не по душе. В нём не было скрытности или тайной потребности в пороках. Не было! В чём-то он был, конечно, сумбурен, но это от избытка жизненной активности и молодости. Из таких получаются герои, а он… — Но Франк, видимо, уже сожалел о своей откровенности, вырвавшейся из него под воздействием ревности к Рудольфу. — Знаешь, тут такая жизнь. Ты никогда этого не поймёшь. Мало ли что у нас, у мужчин, бывает такого, о чём женщинам лучше и не знать. Это же военная база, ты понимаешь? А я человек, попавший сюда, хотя и по доброй воле, но вследствие искривления собственных путей. А потому и нет у меня права судить, да ещё и столь беспощадно, другого. Забудь о том, что я говорил. Меня занесло. Хреновый я врач. А главная заповедь врача «Исцелись сам»! Ты меня растревожила. Ты думаешь, что старые люди ничего не чувствуют? Душа не бывает старой, Нэя. Да ты думаешь, я один замечаю твою красоту? Ты сама-то не чувствуешь, в чём здесь купаешься? В каком мужском обожании?
— Чувствую, — призналась Нэя. — А Рудольф гордится тем, что я выбрала его? — спросила она наивно
— А то! — ответил доктор, испытывая вину перед ней за срыв и несдержанность. — На себя становится не похож от гордости, что любим такой женщиной.
— Когда мы тут, — призналась Нэя, — он любит меня сильнее, чем на поверхности.
— Ну вот, это же его подхлёстывает. Раз ты всем нравишься, он и сам начинает искать в тебе то, чего прежде не замечал. — Франку было жаль её. Зачем было нужно омрачать её душу? Что толку. Пусть всё решится, как оно и должно решиться. А вдруг всё будет и прекрасно? И любовь спасёт Венда от дальнейшего скатывания в то недолжное состояние, в каком он временами пребывал. И, похоже, что спасёт. Ведь он изменился. И будто прежняя земная утончённость стала возвращаться к нему.
Неожиданно тот, о ком они и вели разговор, вошёл в отсек к доктору. Ни слова не говоря, он взял Нэю за руку и поднёс к её запястью, где бился пульс, свой браслет. Он замерцал розоватыми искрами. Последующий разговор между Франком и Рудольфом был на том самом языке, на котором они и общались между собой в подземном городе. Нэя понимала его пока что плохо. — Боишься того, что я вставил ей чип? — резким голосом спросил Франк, взгляд его сразу остыл и стал колючим.
— Уж если ты и Гелии его впихнул, почему я должен тебе доверять?
— Гелия жила в очень неблагополучной в смысле криминала среде. То было ради её безопасности.
— Зря старался. Я всё равно его удалил из неё, и её безопасность была моей заботой, а уж никак не твоей. Как и безопасность Нэи. — Рудольф с любопытством наблюдал, как задыхается доктор.
