— Послушала бы я тебя, если бы он бил твою маму, как бы ты простила его тогда. Если бы тебя бросил в провинции, купаясь в своей технической роскоши и, по сути, живя в будущем по сравнению с тем, как жила я. Тебе-то твой отец, когда был жив, давал всё, что имел, любил, как никто потом. Сама же рассказывала. Ты помнишь, как играла на его коленях, помнишь сладости, которые он тебе дарил, платья и игрушки. А что помню я? Кроме его чудовищной куклы, похожей на умерщвлённую копию меня самой. Угодил, ничего не скажешь. Я в детстве её даже боялась. Таращится как живая, а неподвижная. На ночь я всегда запихивала её в шкаф и не хотела бы и вообще видеть, но бабушка упорно сажала её на моё креслице, расчёсывала её и стряхивала пыль временами. И ни разу не приласкал, не насмешил, не поиграл. Ну, если не считать того раза, когда приехал раз после гибели мамы и плакал у нас в саду.
— Плакал? Рудольф? Ты никогда не простишь его?
— Нет.
— И ты никогда не сможешь принять меня как ту, кто ему близка?
— Тебе я прощаю всё. Тебя я люблю. Только мне… жалко тебя.
— Я ведь тоже с десяти лет жила без родителей. С бабушкой и братом.
— А я всю жизнь с Хагором и старшей мамой. И если Хагор хоть как-то любил меня, то Инэлии не было до меня и дела.
Нэя сжалась при упоминании имени Хагора. Но был ли тот в горах, и тот, кто был дедом Икринки, одним лицом?
— Твой дедушка, он какой? Он необычный?
— Не понимаю, о чём ты? Почему он должен быть необычным? Обычный провинциальный пьяница, каких много всюду. Но он добрый.
— Я бы так не сказала. Он… — Нэя не знала, как возможно дать точную характеристику больному, непостижимому и однозначно страшному Хагору. — Как должно быть плохо жилось тебе вдалеке от мамы, — сказала она, искренне жалея Икринку за сиротство. За то, что девочка провела детство и отрочество в компании такой вот странной парочки — Хагора и его, кто она ему и была? Инэлии.
— А ты помнишь свою маму? — смягчилась Икринка.
Нэя протянула ей руку с браслетом, — Видишь, это мамин. Память. Она была умная, изысканная. Она невозможно страдала, что мы очутились в бедности. Я-то получилась в бабушку. Смешная отчасти. А мама была неправдоподобно хороша.
— А что с нею стало?
— Она пропала. Может, её убили, когда она неудачно попала под облаву, а там кто-то открыл стрельбу. Может, она заблудилась в тоннелях, куда отправилась? Вышла где-то очень далеко и блуждает в пустынях до сего дня… А может, её похитили. Один негодяй из Департамента безопасности домогался её. Мы думали на него. Но неизвестно ничего.
— Как страшно! Ты сильно плакала, когда твоя мама пропала? Долго ждала её и не верила в то, что её нет на свете? — Икринка расширила глаза и стала совсем маленькой напуганной девочкой, если по виду.
— Да. Было тяжело настолько, что только детский разум и помог мне пережить ту потерю… Ведь в детстве всегда веришь в чудо. Я заставляла себя верить в то, что она вот-вот вернётся, поскольку вышла из дома лишь по делам. Погружалась в те воспоминания, когда она была жива. Вот мы гуляем с нею по лесному посёлку, по тому, где и жили при жизни папы… до своего переезда в тот ужасный дом на окраине большого и ужасного города, какими они казались маме… Не мне. Я быстро там привыкла. А прежде у нас были удивительные рощи, сады, тишина. И только там мама рассказывала мне, как устроена жизнь, что такое любовь. А после изгнания, без папы, она почти всегда молчала…
— И что такое любовь?
— Мама говорила мне: «Вот смотри, цветы вокруг прекрасные и душистые. Но что они без чёрной жирной почвы? Из которой они растут, чем питаются, не только и растворённым вокруг светом. А почва без цветущей растительности? Не говоря о том, что без растений она и не могла возникнуть, она была бы убогой пепельной пустыней. Они необходимы друг другу. И почва, и цветы. Так и любовь человека. Красота чувств, их радость не может висеть в эфире, их питают инстинкты — это их почва. Она без них бесцветная, без образа и красоты. А они без неё не умеют питаться. Они взаимосвязаны, взаимно необходимы. Без природных инстинктов не будет и радости, украшения жизни и чувств. Всё нужно. И нельзя презирать отца за то, что он хочет любви и радости, как и ты. И все остальные.
— Я презираю его не за это.
— А за что?
— За всё.
— А я простила его. И люблю. И за своё прощение я получила от Надмирного Света счастье любви. И он со мною, ты даже не знаешь, какой он хороший. Если бы ты простила, сблизилась с ним, он стал бы другим, а ты не даёшь ему даже приблизиться к себе. Не говоришь с ним никогда.
— Довольно с него и твоего прощения. Не слишком ли много ему даров со стороны твоего Надмирного Света? А твоя змейка мне не нравится. Она похожа на живую змею. Страшная. Что за глаз у неё?
— Кристаллы хризоберилла. Так говорит твой отец. Он и сам не очень понял его происхождение. Может, он сказал, здесь в бесконечных горах скрыто много сокровищ. Ведь Паралея почти не изучена.
— Твоя мама любила камушки, как и моя?
