— Слишком недавно, к сожалению, и узнал о ней. Она надеется найти ребёнка. Да кто ей его отдаст? А ту мразь точно убью, если столкнёмся на тёмной и безлюдной тропе… Тут не в одной лишь Анит дело. Там такая колея, полная грязи, за ним тащится… что ни шаг его, то выбоина вместо следа… не стоило бы и жить такому на свете…
— Ты и сам не всегда был безупречным по отношению к своим девушкам. И ты, и Нэиль тоже… — сказано было с умыслом осадить его порыв к некой справедливости высокой пробы. Ей хотелось уйти от тягостных подробностей чужой жизни. Он неожиданно обнял её. И он имел на это право, зная её с детства и будучи неразлучным с Нэилем в их общей и прекрасной, как ему мнилось в данный момент, юности. — Когда увидел тебя, не до еды мне стало…
— Ну, ешь, ешь, не расплёскивайся ты своими эмоциями! Ифиса зря и отказывает тебе в таланте. Ты и актёр великолепный, и художник, как я посмотрю, не как все. Мира мне говорила, на твоё творчество есть спрос, но очень уж ты нестандартный. У тебя есть средства-то для жизни? Или?
— Да хватает, чтобы и самому такие вот пиршества устраивать. Только зря ты и тратишься. Здесь нет ни моих, ни твоих друзей. А вот мы с тобою, действительно, не чужие друг другу.
Их милования не остались не замеченными, все опять примолкли, жалея его за безнадежную любовь к богатой красавице. Нэя убедилась, что никому нет ни малейшего дела до её прошлого, никто из присутствующих не знал ни Гелию лично, ни Рудольфа, ни саму Нэю толком, исключая Ифису и Реги-Мона. Анит уже утратила интерес к Нэе, уплетая всё, до чего дотягивалась. И все прочие, если что и испытывали сейчас, то только возбуждение по поводу неожиданной пирушки, полностью поглощённые собой и своими делами — интересами. Нэя — даритель гастрономического торжества была для них, увы, вне этих интересов и их внимания тоже. Ну, посмотрели, полюбовались, поахали, расплатились, короче, за пиршество своим восторгом её персоной и забудут о ней, едва отсюда уйдут. А о россказнях стареющей и вечно блуждающей Ифисы уже забыли. О чём они и были? О том, что проросло корнями древа бытия — отлетевшие дни — листья прошлых лет стали почвой — прахом. Нэе стало легко, просто. Она опять засмеялась и прижалась невольно к Реги-Мону, благодарная ему за то, что он оказался на месте и не сбежал, как делал прежде.
— Хорошо живёшь? — спросил он, с родной лаской заглядывая ей в глаза, — не тоскуешь о старых друзьях?
— О друзьях тоскую. А так у меня есть всё. И даже собственный Дом творчества «Мечта». Я творю там, что душе моей угодно. Работаю, ну и живу, конечно.
— Счастлива?
— Да, — призналась Нэя, — а по мне не видно?
— Ты бы лучше Анит угостил из своей миски, коли сам наелся, — громко вмешалась в их тихое общение Ифиса. Как ни была она чутка на ухо, с такого расстояния смысла беседы она не улавливала, недовольно посматривая на художников из числа уже незваных «нахлебников». Они набились в мастерскую, привлечённые галдежом, смехом и манящими запахами еды. И продолжали просачиваться сюда. Последним скромно присоединился парковый сторож. Захламлённая не проданными, не законченными, едва начатыми или умышленно и нет испорченными творениями из красок и глины, не убираемая практически никогда мастерская, она же и жилые апартаменты Реги-Мона, была просторной, хотя нищей, практически без мебели. Но Нэя была совсем не против того, чтобы обитатели Творческого Центра пришли сегодня к неожиданному застолью, ведь не ради одной Ифисы она всё заказала? Заказ принесли три парня из соседнего недешёвого заведения вместе с коробкой, в которую упаковали посуду. Еды было много, чтобы хватило всем.
— Я наелась, — ответила Ифисе Анит, продолжая с аппетитом поглощать всё, до чего дотягивалась.
— О чём щебечете-то? — не отставала Ифиса, — не меня ли побить задумали? — она уловила угрозы Реги-Мона, но не расслышала, кому он угрожал. — А то давайте, меня в последнее время кто только и не клюёт.
— Нет, — отозвалась Нэя, не желая ссоры с Ифисой. — Он всего лишь интересуется, хорошо ли мне живётся.
— С такими драгоценностями можно ли плохо жить? — всё также недобро съязвила Ифиса.
— Причём здесь это? — опять возмутился Реги-Мон, — в богатстве, что ли, счастье?
— А в чём оно? В твоих пустых бутылях из-под вина? В твоей нищей пыли и картинах, никому не нужных? — тут Ифиса встала и прошлась по мастерской, изучая творчество хозяина. — Эгей — гей! Счастье, ты здесь!? — гулко и хорошо поставленным голосом бывшей театральной актрисы прокричала Ифиса, и отдалённые, в паутине и окаменелых крошках неведомо чего, углы отзывчиво вторили ей. Она нагнулась под убогую обшарпанную скамью под всеобщий смех, едва не вывалив из чрезмерного декольте чрезмерную грудь, и сама чрезмерно вылезшая за всякие рамки приличия, кои так чтила в былые времена своего женского сияния, утраченного, а потому и обесцененного ею.
«Озлобленная клоунесса, никчемная шутиха», — шептала Нэя, не прощая Ифису. Не понимала, не верила своим глазам, видя её невероятное кривляние на публику.
